Skip to content

Закон и обычай на Кавказе М.Н. Ковалевский

У нас вы можете скачать книгу Закон и обычай на Кавказе М.Н. Ковалевский в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В их числе балкарцы, кабардинцы, ингуши, чеченцы, осетины, таты; в Грузии — сваны, хевсуры, пшавы, тушины, закатальцы; в Дагестане — лезгины, аварцы, даргинцы, кумыки и другие. Следует отметить, что благодаря Ковалевскому кавказский этнографический материал стал известен широкому кругу отечественных и зарубежных исследователей.

Хаханов, внесшие значительный вклад в изучение этнографии своих народов. Во время пребывания на Кавказе он познакомился с историей, обычаями, традициями, верованиями, правом этого народа. Это материал на иностранных языках, с примечаниями учёного. Его изучение, в будущем, весьма вероятно, позволит дополнить интерес Ковалевского к истории ингушского народа.

В последнем разделе этого исследования он отмечал прогрессивные стороны российского влияния на Кавказ, справедливо указывая, что после присоединения к России народы Кавказа получили возможность самостоятельного развития, были избавлены от внешних угроз, значительно расширили экономические и культурные связи с Россией.

Однако он считал, что наряду с положительными моментами были и отрицательные. Кавказское наместничество вело жесткую колониальную политику в интересах наиболее состоятельных слоев общества. Местная администрация ущемляла права коренных народов, в первую очередь при проведении земельной и сословной реформ, а также при судопроизводстве. Ковалевский считал ошибочными и даже вредными действия царского правительства на Кавказе по восстановлению норм адатов вместо установления шариата.

Он считал, что нормы шариата гораздо ближе к русским юридическим воззрениям. В этом же году его избрали депутатом в Государственную Думу и вновь, но уже с высокой трибуны, он обратился к национальным проблемам России.

О них узнали и те, чьи права ученый и общественный деятель пытался защитить. Так в г. Гредескул; харьковский инженер-технолог М. Деларю; курский земский врач В. Долженков; полтавский финансист Я. Имшенецкий; бессарабский землевладелец К. Казимир; петербургский профессор-правовед, государствовед М. Ковалевский; харьковский земский гласный Н.

Ковалевский; владимирский землевладелец М. Комиссаров; курский земский статистик М. Кутоманов; харьковский земский гласный Г. Линтварев; киевский земледелец Л. Литвин; тульский землевладелец кн. Львов; симбирский земский гласный Н. Метальников; профессор из Екатеринослава П. Новгородцев; руководитель Калужского земства В. Обнинский; волостной судья из Харьковской губ. Оранский; херсонский земский деятель А. Парамонов; полтавский землевладелец И. Присецкий; тверской землевладелец Ф. Родичев; курский инженер А.

Свечин; оренбургский землемер, журналист Т. Седельников; ярославский врач В. Строганов; полтавский учитель А. Тесля; курский инженер А. Урусов; полтавский земский гласный П. И Чижевский; черниговский земский деятель, нотариус И. Л Шраг; олонецкий земский деятель, землевладелец В. Е Якушкин и Ковенский ксёндз Ярулайтис Польский католический священник — прим.

Независимо от их социального положения, профессии и вероисповедания, это были 32 единомышленника М. Ковалевского в защите ингушского народа. После ознакомления депутатов Думы с запросом, Ковалевский обратился к председателю с просьбой разрешить ему сделать дополнительное сообщение.

Этот документ является исторической справкой отразившей тяготы жизни маленького ингушского народа, экономическую и политическую обстановку в регионе, которая привела к межнациональным столкновениям.

Содержание телеграммы говорит о том, что среди ингушей формировалась политическая элита — люди грамотные и образованные, стоявшие на защите прав своего народа. Обратимся к тексту телеграммы, сохранившемуся в стенографических отчетах Первой Государственной Думы. Весь маленький народ составляет как бы одну трудовую общину, не зная, что такое классовые, привилегированные и непривилегированные сословия, управляясь общинными началами.

Но после покорения Кавказа, с шестидесятых годов, не взирая на всю горячую любовь к России, высказанную нами не раз в трудные исторические моменты, местные власти, внушаясь пагубной идеей русификации края, начали отбирать у нас земли и заселять их казаками. В настоящий момент две трети наших земель, насильственно отобранных, перешли в руки казаков и мы, ингуши, доведены до того состояния, что для того, чтобы жить, должны арендовать земли у тех же казаков. В среднем ингушское племя платит ежегодно казакам слишком 30 рублей арендной платы.

Это ничто иное, как налог в пользу казаков, налог тем более возмутительный, что мы, ингуши, его платим за пользование землею, принадлежавшею нам тысячелетиями. Но к нашему величайшему несчастью ни казаки, ни власти, не довольствуясь этим, по-видимому, решились окончательно истребить наше племя и выжить его. Казаки пользуются всяким случаем, чтобы придраться к нам, взыскивать штрафы, убивать. За один последний год нам пришлось заплатить в пользу казаков 50 рублей, а между тем местные власти находятся исключительно в руках казаков.

Областной начальник, будучи в то же время атаманом Терского казачьего войска, Л. Ржевусский[14] не только ничего не предпринимает против них, но и поощряет их в этом направлении.

Please follow the detailed Help center instructions to transfer the files to supported eReaders. История государства и права зарубежных стран. Учебник "История государства и права зарубежных стран" охватывает практически весь период человеческой цивилизации, начиная с древнейших времен вплоть до современности.

Материал систематизирован по соответствующим временным периодам, внутри которых исследуются отдельные государственно-правовые, национальные структуры и институты. Учебник полностью соответствует новым стандартам высшего образования по направлению "Юриспруденция" квалификация степень - "бакалавр" , и подготовлен профессорско-преподавательским коллективом МГЮА имени О.

Кутафина, который разрабатывал программы учебных дисциплин базовой части нового стандарта. Учебник предназначен для студентов юридических факультетов и вузов, обучающихся по программам бакалавриата, а также преподавателям, практикующим юристам и всем интересующимся правом. История государства и права России.

В основу издания легли лекции, прочитанные автором в Московском государственном юридическом университете им. Кутафина, работы известных ученых — юристов и историков, тексты правовых документов и политических программ. Сотни лет прошли с тех пор, как генуэзец Интериано и Иоанн Луккский, французы — Шарден и Тавернье, голландец Стрюис, немецкий подданный Олеарий познакомили нас с особенностями религиозного, общественного и юридического быта черкесов, горцев Грузии и Осетии и горцев Дагестана.

Литература конца XVIII и начала текущего столетия особенно богата летучими заметками и систематическими описаниями быта горцев. С х годов, вслед за переходом многих из них под русское владычество, начинается официальная запись их юридических обычаев, или адатов.

Беглые этнографические очерки чередуются с многотомными трактатами, и литература о Кавказе начинает приобретать размеры, невольно парализующие в каждом новом исследователе стремление к полноте и всесторонности. Можно было бы ожидать, что при таких условиях не представится затруднения найти ответ на вопросы: По всем этим вопросам текущая литература хранит упорное молчание, а между тем они — те самые, от решения которых зависят не только научное понимание кавказского права, но и самое направление нашей внутренней политики в этой окраине.

Не получив по ним ответа, невозможно, с одной стороны, определить, в чем именно заключаются оригинальные и чисто народные нормы кавказского права, а с другой — выяснить то положение, какое русское законодательство и суды должны занять по отношению к горскому адату.

Таким образом, значение никем доселе не поднятых, впервые поставленных в настоящем труде вопросов одновременно и теоретическое, и практическое. От их скорейшего решения зависят, на наш взгляд, и дальнейшие успехи кавказоведения, и выполнение принятой нами культурной миссии на Кавказе.

Без определения тех элементов, из которых сложилась кавказская гражданственность, всякие попытки достигнуть правильного ее понимания неизбежно останутся бесплодными, точно так же, как без выяснения туземных и чужеродных элементов кавказского права русское правительство навсегда останется в неизвестности насчет того, что оно должно сохранить, а что отвергнуть в действующем адате.

Этнография и история обязаны на этот раз прийти на помощь законодательству и судебной практике, выясняя им тот путь, по которому они должны идти, имея в виду интересы общественного возрождения края. Автор не обольщает себя мыслью, что печатаемое им исследование заключает в себе последнее слово по возбужденным им вопросам. Он разделяет, наоборот, уверенность в том, что его выводы нуждаются в пересмотре и исправлении со стороны местных исследователей.

Задача его слишком обширна, чтобы быть выполненной с надлежащей полнотой и обстоятельностью. Он еще более далек от мысли ждать скорых практических результатов от той новой постановки вопроса об отношении обычая и закона, какую читатель найдет в его труде. Кто имел случай действовать на общественном поприще, тот, разумеется, успел отказаться от иллюзии о возможности непосредственного практического воздействия.

Окружающая нас со всех сторон рутина не позволяет сомневаться, что высказываемые автором пожелания, как бы скромны они ни были, осуществятся не раньше, как на расстоянии десятков лет. Русский писатель, видящий в торжестве своих идей единственный стимул для деятельности, несомненно, отложил бы в сторону перо — так мало надежд вызывает в нем действительность.

Есть эпохи в истории, когда путеводная нить теряется из глаз, когда прошедшее перестает быть залогом для настоящего и будущего, когда невольно утрачивается вера в прогресс, в неизбежность поступательного движения человечества. Одну из таких эпох переживаем мы ныне. В созданных ею условиях одинокий работник, пишущий в тиши кабинета для неизвестного и, может быть, несуществующего читателя, по всей вероятности, найдет для своей деятельности некоторое оправдание. За последние годы все более и более стало выясняться значение, какое для сравнительной этнографии и истории права, не говоря уже о языкознании и истории религий, может иметь всестороннее изучение быта населяющих Кавказ народностей.

То обстоятельство, что в сочинениях, нередко весьма далеко стоящих от прямых задач кавказоведения, все чаще и чаще попадаются ссылки на современные обычаи осетин, черкесов, или грузинских горцев, само по себе указывает на источник того интереса, какой кавказоведение начинает вызывать в крупных представителях истории и сравнительной истории права, как Дарест, Эсмен, Поль Виоле, Колер и другие.

Европейских ученых занимает прежде всего мысль о том, в какой мере изучение юридического быта кавказских племен подтверждает или опровергает те гипотезы насчет древнейших стадий общежития и развившихся на их почве юридических институтов, какие этнологам и юристам Запада удалось построить на основании часто отрывочного, неполного, и еще чаще плохо проверенного и потому сбивчивого и противоречивого материала.

Еще с конца прошлого века стала постепенно выясняться невозможность обойтись при изучении древнейшего права без того могущественного подспорья, какое дает исследователю наблюдение над бытом диких и варварских народов современности. То обстоятельство, что древнейшие из дошедших до нас памятников литературы и законодательства относятся к эпохе уже сложившегося государственного быта — причина тому, что о предшествующих государству общежительных формах мы, на основании этих памятников, можем составить себе лишь отрывочное и далеко не полное представление.

Правда, в них рассыпано немало указаний на то, каковы были те порядки, с какими пришлось бороться развивающейся государственности, в них попадаются еще обломки или пережитки потерявших свой первоначальный смысл юридических институтов; но и того, и другого далеко не достаточно для восстановления в мельчайших подробностях всех сторон предшествующей государству социальной организации.

С тех пор как в сочинении Лафито о нравах и обычаях краснокожих историки и юристы нашли первое сколько-нибудь систематическое и цельное описание первобытной культуры, сравнительная этнография сделалась постепенно одной из вспомогательных наук как для истории вообще, так и для истории права в частности.

Широкие обобщения, к каким по вопросу о начальных формах общежития пришли за последние тридцать лет такие писатели, как Мен, Бахофен, Макленан, Морган или Спенсер, в основании своем не имеют другого источника, кроме сопоставления и восполнения данными сравнительной этнографии данных истории права.

Чем для Макленана и Моргана является в этом отношении быт американских краснокожих, тем для Мена или Лайеля служат обычаи туземных племен Индии, и в частности — ее арийских народностей.

Если Макленан или Бахофен считают возможным выставить гипотезу о матриархате, то есть об общежительных союзах, объединяющим началом которых является родство по матери, как о древнейшем типе социального устройства, то потому лишь, что в быте американских дикарей они находят и толкование, и восполнение тех отрывочных указаний, какие насчет материнства заключают в себе древние и средневековые писатели, а также и первые по времени законодательные памятники.

Если Морган и за ним Физон выступают с совершенно новым учением о древнейшем браке, как о союзе, заключаемом не как ныне — между отдельными индивидами, а между целыми группами, то опять-таки на том основании, что эти порядки, на которые можно найти лишь слабые намеки в исторических источниках, иллюстрируются как нельзя полнее и обстоятельнее современным бытом американских и океанийских племен.

Если, наконец, Мен считает возможным возвести на степень общего правила преемство родового, общинного и феодального строя, то, несомненно, потому, что в обычаях джатов, раджнутов и других арийских племен Индии он нашел руководящую нить в том лабиринте отрывочных и, на первый взгляд, противоречивых указаний, какие содержат в себе постановления древнейших источников римского, индусского, английского и ирландского права.

Я не вижу причин, по которым этнография Кавказа, которая по многочисленности и разнообразию обнимаемых ею народностей и типов культуры далеко оставляет за собой бытоописания как американских и океанических, так и индусских племен, не могла бы быть привлечена с успехом к изучению древнейших стадий общежития.

Но может быть, ее содействие является излишним, так как сами эти стадии уже установлены и вновь привлекаемый к исследованию материал в состоянии только подтвердить уже известное. Прибавим, что даже в рядах тех, которые признают матриархат за начальную стадию общежития, далеко не существует единогласия касательно причин, вызвавших его к жизни. Говоря это, я вовсе не хочу сказать, что сравнительная история права в связи со сравнительной этнографией доселе не установили ни одного сколько-нибудь общего положения.

Я имею в виду только то, что их обобщения нуждаются в проверке. А для такой проверки едва ли не самым надежным материалом является тот, какой доставляет нам наука кавказоведения. Большое преимущество этого материала, превосходство его над тем, какое дает нам, положим, изучение быта американских, малазийских и полинезийских племен, а также разнообразных обитателей Индии, лежат в том, что мы имеем дело с народностями, которые самой природой занимаемых ими местностей поставлены в условия, благоприятные более или менее неизменному сохранению их стародавних нравов и обычаев.

Народности эти наблюдаемы были с древнейших времен и продолжают быть наблюдаемы и поныне. Об одном и том же племени мы имеем свидетельства и таких писателей древности, как Геродот и Страбон, знавших о них по рассказам греческих колонистов, и таких средневековых анналистов, как Моисей Хоренский или Моисей Кагансат, и таких также средневековых путешественников, как Контарини, Пауло Карпини или Интериано, не только знавших о них по рассказам генуэзских колонистов на восточном побережье Черного моря, но и прошедших их страну вдоль и поперек.

Византийские и арабские хроники, армянские и грузинские историки и географы сменяют друг друга в описании их быта. Католические миссионеры XVII и следующих столетий с падре Ламберти во главе, французские, немецкие и голландские путешественники, вроде Тавернье и Шардена, Олеария и Стрюиса, проникают во внутренние условия их быта с такой обстоятельностью и всесторонностью, которые далеко оставляют за собой случайные наблюдения и сделанные по ним коротенькие заметки предшествующих веков.

С начала военных столкновений России с Кавказом и во все время продолжения борьбы туземцев за независимость горцы, и во главе всех осетины, черкесы и лезгины, останавливают на себе внимание не только случайно занесенных судьбой авантюристов, вроде Рейнегса, но и таких ученых, как Потоцкий, Паллас или Клапрот.

Деятельное вмешательство в отчаянную, хотя и бесплодную, борьбу с наступающей на горцев со всех сторон русской державой дает англичанину Беллю и поляку Лапинскому возможность провести несколько лет в среде абаз и кабардинцев и ставит их, таким образом, в самые благоприятные условия для изучения внутренних причин и духа тех учреждений, из которых слагается гражданственность горцев. Одновременно забота о внутреннем управлении добровольно присоединившихся или завоеванных силой оружия провинций побуждает русские власти собирать точные и полные сведения о юридических обычаях туземных племен.

Пользуясь этими материалами, местные этнографы один за другим обнародуют и в периодической прессе, и в специально издаваемых с этой целью сборниках целые исследования об общественных и правовых порядках горцев. Эти описания не только подтвердили во многом показания предшествовавших по времени путешественников, но и обнаружили поразительную живучесть в среде туземцев Кавказа обычаев и порядков настолько древних, что о них идет речь еще у писателей Греции и Рима.

Юрист-этнограф, строящий свои заключения на основании кавказского материала, имеет, таким образом, в своем распоряжении целый ряд разновременных, взаимно контролирующих и восполняющих друг друга данных. Вместо того чтобы довольствоваться чисто субъективными догадками о вековой древности изучаемых им обычаев и институтов, он имеет возможность удостовериться в этой древности справками у греческих и римских, арабских и византийских, армянских и грузинских географов и анналистов.

Мало ему этого материала, он и в отчетах путешественников и миссионеров найдет и обильную пищу для своей любознательности, и средство к достижению исторической достоверности. Одним словом, преимущество, представляемое кавказским материалом, сводится к превосходству материала историко-этнографического над материалом чисто этнографическим.

Это превосходство не только делает возможной многократную проверку одних и тех же данных, но и раскрывает перед нами порядок зарождения и рост отдельных институтов, а также ту преемственную связь, которая существует между различными стадиями развивающейся общественности.

Если судить по тем результатам, какие для эмбриологии общества дало доселе изучение быта наиболее обследованного из горских племен — осетин, кавказоведение не грозит ниспровержением уже добытых социологией результатов. Оно не отрицает собой ни факта широкого распространения родового быта, ни возможности открыть в этом быте пережитки более ранней стадии развития — матриархата или зародыши более поздних форм общежития — общинной и феодальной.