Skip to content

Там, где престол сатаны (комплект из 2 книг) Александр Нежный

У нас вы можете скачать книгу Там, где престол сатаны (комплект из 2 книг) Александр Нежный в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В 2-х томах" Действие романа охватывает почти весь минувший XX век. Отложить Мы сообщим вам о поступлении! Культ хорошего вкуса в литературе.

Иллюстрации к книге Александр Нежный - Там, где престол сатаны. Рецензии и отзывы на книгу Там, где престол сатаны. Том 1 1 фото. Романтическая эпопея 1 фото. Мало избранных 13 рец. Неисторический роман рец. В августе сорок четвертого… 6 рец. В сводках не сообщалось Том 2 1 фото. Если вы обнаружили ошибку в описании книги " Там, где престол сатаны. В 2-х томах " автор Александр Нежный , пишите об этом в сообщении об ошибке.

У вас пока нет сообщений! Рукоделие Домоводство Естественные науки Информационные технологии История. Исторические науки Книги для родителей Коллекционирование Красота.

Искусство Медицина и здоровье Охота. Собирательство Педагогика Психология Публицистика Развлечения. Камасутра Технические науки Туризм. Транспорт Универсальные энциклопедии Уход за животными Филологические науки Философские науки. Экология География Все предметы. Классы 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Для дошкольников.

Каталог журналов Новое в мире толстых литературных журналов. Скидки и подарки Акции Бонус за рецензию. Лабиринт — всем Партнерство Благотворительность. Там, где престол сатаны 1. Нежный Александр - Там, где престол сатаны. Аудиокниги из раздела " Роман, проза ". Памук Орхан - Мои странные мысли. Хемингуэй Эрнест - Последние хорошие места. Гришин Мирослав - Отец и сын. Бенцони Жюльетта - Драгоценности Медичи.

Пьюжад-Рено Клод - Сад за каменной стеной. Летов Сергей - Кандидат в Будды. Рой Олег - Улыбка черного кота. В лес, в лес! Довести одиночество до предела. Извлечь наконец душу из провонявшего сундука плоти, придирчиво ее осмотреть, выслушать, просветить и определить: Желтизна кожных покровов как признак торжества злокачественной опухоли над здоровыми силами организма.

За сорок один год я пожелтел изнутри. Табак, бездарная женитьба, зачатое в нелюбви дитя, бесконечный "Беломор", "Скорая помощь", инфаркты, инсульты, кровотечения, кровосмешения, суициды, иногда водка, Людмила, Мила, милый человек, родная моя, любовь моя первая и последняя, глаза и лицо мое, незатухающая страсть моя, пьянство, гибель, трясина, сознательное самоуничтожение, бунт, бегство, теперь всего лишь Орловская Людмила Донатовна, поклон при встречах, мертвый звук, сожженные годы, не жалею, не плачу, сам не зову и к ней не пойду, папиросы - две пачки в день, берегите здоровье - не курите до мундштука, взрослая дочь, дай денег, безумная жалость, чувство вины, нет прощения, ничем не откупишься, логово отца, "Шакал", набитый долларами, бесприютность, покинутость, для Вселенной никакого значения, в трубу дымом или в землю прахом.

Он отмахал уже прилично. Миновав пруд, в который каждое утро исправно нырял Зиновий Германович, он прошел первый, мелкий, лиственный лес, завершавшийся болотцем и мертвым березняком. Сергей Павлович обогнул болотце, продрался сквозь кустарник и очутился на опушке. Плавно поднимающееся к горизонту просторное поле открылось ему - с проселком слева, стеной леса справа и невысоким холмом посередине. Пока Сергей Павлович стоял, осматривался и ощупью вытягивал из пачки папиросу, обложившие низкое небо серые облака потеснились, меж ними проглянул кусочек лазури, затем выплыло солнце, пепельная печальная дымка мгновенно опала, и все вокруг тотчас просияло щемящим прощальным светом уходящей осени.

С внезапно сжавшимся сердцем и выступившими на глазах слезами Сергей Павлович сосредоточенно созерцал темную, с отливом синевы зелень плотно стоящих вдали елей, желто-коричневую глину разбитого и залитого ночным дождем проселка, отливающую серебром старую стерню, уже сморщившиеся кровяные капли ягод на голых ветвях рябины Добывая себе пропитание, азартно долбил дятел.

Пока он шел, оступаясь, скользя и с оглушительным плеском разбивая сапогами глубокие лужи, лазурная прогалина в вышине исчезла, свет погас.

Все опять подернулось сероватой пеленой. К своему изумлению, он обнаружил, что могила счастливого покойника - а разве, скажите на милость, не верх удачи обрести последнее пристанище посреди вольного поля, в окружении безмолвного караула лесов, да еще на холме вернее же, надо полагать, в холме , уподобившись в похоронах вещему Олегу или кому-нибудь другому из былинных князей, - оказалась в более или менее пристойном виде.

Ну, почти пала наземь одна из четырех сторон ограды; ну, поржавел и чуть шатнулся набок восьмиконечный крест; и диким частоколом от головы до ног здесь почившего встали рослые стебли чертополоха, увенчанные коричневыми коронами. Но могильная плита была зато в целости. Сергей Павлович нагнулся, протер ее рукавом куртки и прочел имя покойника и выбитую мелкими полустершимися буквами надпись.

Если Бог есть, и Он хотя бы краем Своего всевидящего ока поглядывает на телевизионный экран с напыщенными попами - Его, должно быть, тошнит от этой чудовищной безвкусицы. Среди сонма приятелей Людмилы Донатовны включая в их число полный состав ордена с ней спавших и затем до следующего призыва перешедших в друзья была одна редкой физической и нравственной мерзости баба - коротконогая квашня, наглая, курящая и лакающая портвейн Ни больше ни меньше: И ее муж, бывший юный гений, паразитировавший на чужом даре в его золотую пору в моде были японцы и сочинявший четверостишия под Басе - что-то про старый коврик у дверей, который сплела ему бабушка и о который вытирают ноги гости Маленький блондинчик с лицом пожилого татарина.

Любил водку, но, угождая жене, пил портвейн. В Европе, говорят, его подают в приличных домах. Впрочем, Европа нам не указ. Мы, угрюмые обитатели вонючих городов и нищих деревень, мы, до кожи и костей высосанные государством, мы, истребляющее себя племя Мы, налившись до горла с ударением на "а" "тремя семерками", перемываем косточки Иисусу Христу.

Всякий раз со злым изумлением я глядел ей в рот, тщетно пытаясь разгадать секрет ловкого и быстрого движения ее губ и успевавшего высунуться и облизнуть их сизого языка. Нужно, однако, обладать особым органом чувств Ведь если человек не воспринимает, к примеру, Моцарта, то это вовсе не значит, что такого композитора и его музыки не существует. Просто-напросто у данного человека отсутствуют вкус, культура, музыкальный слух, наконец.

Так и с чудесами А не можешь понять - я скажу. Потому что Господь отвернулся от нас Людмила Донатовна, оскорбленно поджав губы, принесла тряпку. Ангелина утерла рот и хрипло сказала: Христос, портвейн, чудеса, блевотина, ляжки нараспашку для козликов, козлов и козлищ, Богородица, вранье, похоть, опять Христос, дай сигаретку, духовный отец не благословил, говно куришь, Бердяев не православен, Церковь - самообновляющаяся монада, Россия на кресте, тайная ненависть Ватикана, крымский портвейн - подарок судьбы, я в зеркале не отражаюсь стихи , я с ним спала и не скрываю, сука, заткнись, Христос простил блудницу, творчество - грех, у меня свои отношения с Богом, блаженны нищие духом, не нажирайся, нашу Сонечку крестил митрополит, чудный человек, дар прозорливости и любви, дай Господь счастья, помолимся, ноги не держат, нализался скотина, Р-р-русь свя-я-а-а-та-а-я!

Далеко позади остались поле, холм и могила. Сергей Павлович брел по сумрачному, почти сплошь еловому лесу с кое-где встречающимися молодыми осинками и уже обдумывал обратный путь. Ему казалось, что, взяв правее, часа через два быстрого хода он выйдет из большого леса к малому и окажется рядом с "Ключами".

Изредка проглядывающее сквозь облака солнце поначалу должно быть при этом от него слева, но затем - поскольку Сергей Павлович все более будет удаляться в сторону востока, а светило - скатываться на запад, вслед за осенним сумраком покрывая землю тяжелой ночью, - точно позади, посылая прощальные лучи ему в затылок.

Разумеется, можно было круто повернуться и отправиться назад только что пройденным путем. Однако Сергею Павловичу - особенно в последний час его путешествия - приходилось так часто сворачивать, обходить топкие места, непролазный кустарник, залитые водой овраги, что его следы напоминали заячий поскок: Вряд ли он смог бы придерживаться их с необходимой точностью.

Кроме того, в подобном возвращении несомненно крылось нечто паническое. Испорченный городской цивилизацией человек стремится унести ноги из первобытного леса, где царствует Жизнь в образе вековых елей, умирающей в ожидании весеннего рождения травы и плотного слоя покрывшей выстывающую землю хвои.

Сказав себе твердое "нет", Сергей Павлович на ходу застегнул ворот куртки и прибавил шаг. Забирая вправо, он вышел на едва заметную тропинку, петлявшую среди зарослей папоротника, кустарника и юных осинок. Решив положиться на нее, он вскоре очутился возле неглубокого оврага, на дне которого стояла мелкая вода.

Серое небо, отражаясь в ней, казалось совсем темным. За оврагом лежало поле, за ним снова начинался лес, теперь уже смешанный, сырой и густой. Желал одиночества - получай полной мерой. Задай себе последние вопросы, от которых дрожит жалкая плоть и трепещет слабая душа. Он шел быстро, продираясь сквозь кустарник и защищая руками лицо от хлестких ударов уже почти голых ветвей.

Изредка он поднимал голову и взглядывал на небо. Серые облака наливались чернотой, темнели. Скрытое ими, уже давно не показывалось солнце, и Сергей Павлович теперь только пожимал плечами, сам себе отвечая на вопрос, приближается ли он все-таки к "Ключам" или уходит совсем в другую сторону. В нем появилась неуверенность. Поймав себя на ней, он впервые подумал, что, кажется, заблудился.

Как раз в эту минуту он вышел на просеку с высокими мачтами высоковольтной линии. Поколебавшись, Сергей Павлович двинулся по краю просеки направо, хлюпая сапогами по лужам, обходя подозрительные места, спотыкаясь на кочках, проваливаясь в колдобины и бранясь. Крой, никто не слышит. Моя жизнь как блуждание и блуд. Куда ведет эта дорога? Можно было бы, наверное, сказать - в ад, ибо ад если он есть вряд ли похож на застенок с хрестоматийным арсеналом пыток: Слева - Макарцев, справа - Людмила Донатовна, а где-нибудь между ними и для меня найдется крючочек.

Кипящая смола - произведение ограниченного человеческого воображения. Газовая камера Освенцима - если поместить ее в один ряд со смолой, крючьями и огнем - в несколько большей степени соответствует идее преисподней. Дитя Освенцима, умудренное опытом утраты всех, кто его любил; дитя, каждой клеточкой своего тела безропотно принявшее безжалостную весть о том, что никто не придет ему на помощь; состарившееся и отчаявшееся дитя - вот образ, приближающий нас к истинному представлению об адских муках.

Ад есть невыразимая тоска и беззвучный непрестанный вой. Но я ли не вою день и ночь по открывшейся мне всеобщей бессмыслице моей жизни? И по иссохнувшей надежде? Серое небо, лес по обе стороны просеки, мачты высоковольтной линии - все покрывалось густеющей сумеречной дымкой.

Сергей Павлович оглянулся - там, позади, нависшее над лесом небо темнело грозно и холодно. Вдруг совсем близко хрустнул под чьими-то шагами валежник. Минуту спустя перед Сергеем Павловичем стоял высокий чернобородый мужик в красной лыжной шапочке и ватнике. Топор был за поясом у него. А я уж решил: Молчал повстречавшийся ему человек - молчал и пристально и мрачно на него глядел. Там еще деревня рядом, Глухово, кажется А какие ж счас х-хрибы? А корзинка твоя где? Он потянул из-за пояса топор.

Дико вскрикнув, Сергей Павлович ударил головой прямо в черную бороду и мимо осевшего на землю ее обладателя со всех ног кинулся сначала вдоль просеки, а затем нырнул в лес. Сучья хлестали его по лицу, дважды, зацепившись ногой за корень, он падал со всего маху - и все время, пока бежал, падал, поднимался и снова бежал, не переставал тупо удивляться внезапному для него самого и спасительному удару, который так своевременно и ловко нанес он этому разбойнику.

Шапочка красная, борода черная, топор - страшный сон, ей-богу! Зиновий Германович его бы скрутил, как миленького Сердце стучало бешено, он задохнулся и встал. Сергей Павлович сел на поваленную сосенку, трясущимися пальцами достал папиросу и закурил.

Теперь уж точно - влип. Он отвернул рукав куртки и взглянул на часы. К семи совсем стемнеет. Не выберется - придется коротать ночь у костра. Кровь продолжала стучать в висках, и сквозь похожий на морской прибой ее шум ему послышался звук приближающихся шагов. Он мгновенно поднялся и замер, весь обратившись в слух. С потемневшего неба лилась на лес глубокая тишина. Вдруг крупная птица, громко ударив крыльями, вспорхнула с ближней ели. Похолодев, Серей Павлович заворожено глядел на качающуюся ветку.

Теперь самому себе он казался открытым со всех сторон, незащищенным и уязвимым, а деревья, безмолвной толпой стеснившиеся вокруг него, малорослые осины и березы, кривоватые дубки, клены с поблекшими редкими листьями, мрачные ели, хищные кусты орешника, поваленные и полусгнившие лесины, уродливые пни - все видели в нем заклятого своего врага, незваного пришельца, чужака, оскорбившего лес своей нечистотой, и все словно ждали команды, чтобы двинуться на него, смять и затоптать в землю.

Ужас сковал Сергея Павловича. Он оцепенел и не мог пошевелиться. Но в эту минуту снова послышалось ему какое-то движение неподалеку, опасный шорох и будто бы даже осторожное покашливание - и, словно проснувшись, он кинулся бежать, не разбирая дороги, не соображая, приближается ли к заветному окончанию своего тягостного путешествия или, напротив, удаляется неведомо куда. Так, то бегом, то быстрым шагом, то снова бегом он пересек лес и оказался на поле, по дальнему краю которого шел изъезженный проселок.

Сергей Павлович с облегчением перевел дыхание: Однако и тут не выпало ему утешения: Сюда бы еще камень с надписью - где потеряет он коня, где сложит голову сам, а где останется жив.

Потоптавшись, Сергей Павлович махнул рукой и повернул направо. Но под несчастливой звездой отправился он сегодня за одиночеством и тишиной! Довольно скоро выбранная им дорога пошла молодым сосняком, потом еще раз повернула направо и превратилась в узкую, полого спускающуюся просеку.

Ему показалось, что он уже был здесь сегодня и видел эту раздвоившуюся чуть выше корня сосну, сломанную березу с засохшей вершиной и пень с еще свежим и белым срубом Пересечь просеку, пройти мимо сосны, изображавшей собой подобие буквы "У", мимо березы, не дожившей своего века, и пня, истекающего янтарной смолой, углубиться в лес, который - так, по крайней мере, надеялся Сергей Павлович, самому себе.

Бодрым ходом он двинулся в избранном направлении, продрался сквозь густой подлесок, обошел уже впавший в сон огромный муравейник, выбрался на бугорок с одинокой ивой на нем и, двумя шагами спустившись с него, ступил на ровную полянку с пожелтевшей травой.

Миг спустя обе его ноги провалились по колени, и мягкая, настойчивая сила принялась тянуть Сергея Павловича вниз. Он чувствовал ее мрачное стремление поглотить, всосать его своей черной утробой. Страх вошел к нему в сердце. Он крикнул надорванно и отчаянно, вытянулся в струну, взмахнул руками - и ухватился ими за тоненькую веточку ивы над своей головой.

Ива моя, надежда моя, как в бреду, бормотал Сергей Павлович, облизывая пересохшие губы и осторожно подтягивая к себе ветку потолще. Дерево гнулось, но терпело. Лес загнал его в болото, ива протянула ветку помощи. Ива, никогда больше не буду ломать тебя, вот мой тебе зарок до конца моих дней.

Найду женщину с именем Ива и буду с ней счастлив. Сначала топор, потом болото - два ужаса было, третьего не миновать. Одновременно он жалел соскальзывающие с ног сапоги и утешал себя тем, что это его добровольная жертва идолу трясины. Прекрасные новые резиновые сапоги зеленого цвета Со стоном он вполз на бугорок, под иву, и лег, прижавшись щекой к ее шершавому холодному стволу. Сапог остался у него только на левой ноге; другой канул безвозвратно.

Откупился всего лишь одним сапогом. Можно сказать - даром, если не принимать в расчет предстоящие ему неудобства пешего хода с необутой ногой. Он стянул с нее мокрый, в коричневой жиже носок; стянул и сапог и вылил из него бурую воду. Теперь надо было сунуть руку в карман, достать спички, встать, собрать хворост, запалить костер - но на все это у Сергея Павловича уже не осталось сил.

Вскоре его разбудил чей-то голос вблизи. Да и голос-то был несомненно мужской - правда, слабый и, скорее всего, старческий, но в то же время замечательно ясный. На пеньке, под бугорком, на котором росла ива и на котором, привалившись к ее стволу, забылся Сергей Павлович, сидел старичок довольно преклонных лет - во всяком случае, не менее восьмидесяти.

Белая борода, белые усы и волосы его сияли, что было особенно хорошо видно в уже наступивших сумерках. Под белыми бровями сияли и голубые глаза его. Сергей Павлович ошеломленно на него смотрел. И как бедный народ в городах ныне живет - ума не приложу! Да и в деревне не лучше, ты прав, - кивнул он, хотя Сергей Павлович только собрался ему возразить, что в деревнях совсем не райское житье. Я гляжу - правый-то сапог твой, Сереженька, в болоте, должно быть, утоп?

А теперь у дедушки с белой бородой как на ладони - с бывшим молодым беспутством, бывшей женой, бывшими страстишками и бывшей всепоглощающей любовью Идти, правда, будет тебе трудновато, но здесь недалеко, я тебе путь укажу". И он с любовью взглянул на светлое лицо чудесного старца.

Я сам собой замучился до отчаяния. Право, - дрогнувшим голосом произнес он, - иногда подумаешь, что уж скорей бы Я врач, я смерть сколько раз видел Это грех, радость моя. Ты только не думай, что я тебя учить собрался. Учить, Сереженька, любезное дело - все равно что камешки сверху бросать. Вот исполнять - трудно.

Все равно что мешок с камнями в гору тащить. Я с людьми-то, батюшка ты мой, на моем веку мно-о-ого переговорил! Учить - так, чтобы прямо: Помогал, советовал, подсказывал, на умную мысль наводил - такое бывало. Но ведь при этом с меня самый первый спрос!

Я, к примеру, говорю: Ты не читал, Сереженька, а зря Сорок один годок отмерял, а главнейшую книгу в руках не держал". Сергей Павлович хотел сказать, что у него главная книга "Справочник лечащего врача", но передумал и спросил: Все науки превзошли, а духом трудиться не желаете. Коли не читал - послушай. Если имею дар пророчества, - продолжал он, и Сергей Павлович с печалью и восторгом ему внимал, - и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви: И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы Вслед за последними его словами тотчас зазвенела объявшая темный лес тишина.

Все было черно вокруг. Лишь старичка на пеньке отчетливо видел перед собой Сергей Павлович, и неверящим, но оробевшим сознанием отмечал исходящее от него и усиливающееся с приближением ночи сияние. И я думал тогда: А как не почувствуешь? Ведь не столб же я верстовой, а создание Божие, хотя и в немощах пребывающее Если нет во мне сердца милующего, то, стало быть, и смысла во мне никакого нет. Я, радость моя, ночи напролет молился Тебе, должно быть, сейчас меня понять трудно Ты мир душевный хочешь приобрести?

В ладу со своей совестью желаешь жить? Но не отчаивайся никогда. И помни, радость моя: Он по-прежнему лежал, привалившись к стволу ивы. Его трясло от холода. В лесу была ночь, и Сергей Павлович напрасно пытался разглядеть пенек, на котором только что сидел мудрый старик. Ах, Боже мой, какая разница, думал Сергей Павлович, поднимаясь на ноги и чувствуя, как при всяком резком движении отзывается болью его ставшее непослушным, затекшее, тяжелое тело.

Во сне ли, наяву - но это несомненно со мной было, и все происшедшее подтверждается хотя бы тем, что я думаю о двери, о которой он сказал и которую мне надо найти. На следующий день Сергей Павлович собрал вещи, оставил Зиновию Германовичу на добрую память непочатую бутылку "Столичной" и досрочно покинул "Ключи". Цимбаларь пытался его удержать, указывая на прекрасную, мягкую осень, и под страшной клятвой обещая, что впредь ни одна юбка не заставит его посягнуть на законный отдых милого соседа.

Мой телефон у вас есть, ваш - у меня. Тогда, может быть, я вам скажу Расписание сулило ближайший автобус через сорок минут. Час до железнодорожной станции, откуда на электричке три с половиной часа до Москвы. Здравствуй, папа, я приехал. Сергей Павлович закурил и не спеша двинулся в сторону шоссе. Я ему отвратителен - как его собственное отражение в зеркале по утрам после принятого накануне килограмма отравы.

Макарцев, сочинение семь, опус три: Он шел, склонив голову и нарочно загребая ногами палые листья, чтобы громким их шорохом утешить смущенное сердце.

Мудрый дедушка, о чем ты толковал мне вчера? Если любви в тебе нет, то все твои таланты никому не нужны, так он говорил Еще о главной книге. Это Библия, тут всякий поймет. В руках держал, а читать не читал, он прав.

В другую жизнь, что ли?! Сергей Павлович с досадой бросил папиросу. В конце концов, белый мой старичок вполне мог оказаться всего лишь бредом моего подавленного угрозой отвратительной гибели сознания. Он вышел на шоссе и встал на обочине возле будки, чье мрачное бетонное нутро напоминало пещеру первобытного человека. Умение ждать без ропота и гнева, пропуская время сквозь себя, как воду через сито.

О, я в высшей степени. Ждал счастья, чтобы взлететь, но вместо этого едва не захлебнулся в вонючем болоте. И в минуты, чуть было не ставшие для него последними, он вспомнил всю свою жизнь, родину малую с помойкой на заднем дворе и Родину Большую, каждое утро пробуждающую похмельный народ гимном, под звуки которого после Указа об упразднении слов теперь можно только мычать, картинку в своем букваре и Людмилу Донатовну, с пьяной мутью в глазах открывающую ему свои объятия.

Какой ширины нужна ему дверь, чтобы протиснуться в другую жизнь с мешком мусора, накопленного за многие годы? Повернувшись, он принялся высматривать автобус, которому пора было уже съезжать с ближайшего пригорка и между двух темно-зеленых стен леса сквозь серый день по черному асфальту катить сюда, чтобы забрать оставшееся в живых тело с трепещущей в нем душой. Он взглянул через плечо - и мгновенно понял, как чувствует себя пойманный за руку начинающий воришка.

В брюках, свитере, распахнутой курточке и ярком сине-красном платке на голове стояла позади него Аня. Щеки только горели у него по-прежнему, и, как бы взглядом со стороны отметив неослабевающий накал пылающего на них румянца, Сергей Павлович сложил про себя правдоподобное объяснение. Всегда рысью, знаете ли. Снаряжался под холод, а сегодня вон какая теплынь.

Словно и не конец октября. Он переступил с ноги на ногу, поднял и снова опустил на землю сумку с вещами. Шейка тоненькая, как у девочки. Она и есть девочка. Он замер в двух шагах от трясины, на ровной поверхности которой медленно поднимались и опадали пузыри его подлой натуры. Чистая девочка с длинным носиком и маленькой родинкой на левой щеке. Зачать с ней ребенка. Двадцать лет спустя убеленный сединой Сергей Павлович Боголюбов прогуливался по Очаровательное создание, унаследовавшее от матери длинный носик, мягкие темные глаза и родинку на левой щеке.

И верность, и чистоту. Папочка, по-моему, тебе холодно. Ах, ах, милая дочка, милый сыночек, милая женушка. Открой, папа, это я. Незваный сын - хуже татарина. Там, - кивком головы указала Аня, - по ту строну шоссе, старый дом в лесу.

Ни окон, ни дверей, но печь в изразцах". Сочувствие угадал Сергей Павлович в ее глазах и, может быть, и того хуже: Я должен перед вами извиниться". Она молча смотрела на него. Подъехал, кренясь набок и с треском распахивая дверцы. Битком набит и молчалив, словно снаряжен на похороны. А Россию, мать ее Сергей Павлович поставил на ступеньку ногу, за чьей-то спиной в ватнике свободной рукой нашарил поручень и, подтянувшись, надавил плечом.

Когда наконец ему удалось встать лицом к захлопнувшимся дверцам, автобус уже тронулся, и перед разочарованным взором Сергея Павловича сначала проплыла похожая на пещеру бетонная будка, затем потянулись, сменяя друг друга, темно-зеленые шатры елей, почти сквозная березовая роща, озеро с тускло поблескивающей водой и россыпью серых изб вокруг.

Но, будучи спрошен собой: Расставшись с автобусом, полчаса спустя кинулся на штурм прибывшей к третьей платформе электрички и, как Зимний, взял ее почти без потерь, если не считать оттоптанной чьим-то богатырским сапогом ноги. Даже местечко на деревянной лавке удалось захватить ему, и теперь он сидел, имея по правую от себя руку дремлющего мужичка в кепке и в куртке с плешивым искусственным мехом на воротнике, по левую - грузную тетку с пустым рюкзаком на спине, а напротив - пожилую семейную пару двух мышек, затеявших опасное путешествие и мертвенно-бледного старика с бельмом, почти полностью закрывшим один его глаз.

Стук колес крупной дрожью отдавался в теле Сергея Павловича. На каждой остановке в вагон поначалу протискивались, а затем неким чудодейственным образом просачивались люди, на лицах которых еще бушевали отблески пережитой ими у дверей битвы. Вместе с прибывающим народом различные запахи наполняли воздух: И слышал ответ грозный и честный: Нам хоть бы докторской кусок в наш русский тощенький мешок". Сюда вильнет, туда вильнет.

И рыбку съесть, и на хрен сесть. Эту партию сраную давно надо было раскассировать, а после того первым делом - мумию на свалку". Мышка-муж зарделся, обвел соседей напротив ищущим взглядом и остановил свой выбор на Сергее Павловиче. На Владимира Ильича замахнулись! Старик скосил бельмо на мышку. И зрячий глаз его, и бельмо источали презрение.

Затем он вбуровил свой голубой циклопический глаз в переносицу Сергея Павловича и с жестокой усмешкой на бледном лице объявил, что гаденышей давил и в зоне. Все мужья Раисы Горбачевой! Все перемешалось в России и стало действительно непостижно уму. Взять хотя бы эту электричку, а также другие, со свистом Соловья-разбойника проносящиеся мимо.

По нынешним временам им полагалось бы ржаветь в своих стойлах или валяться под насыпью, пустые глазницы уставив в небо. Но бегут из последних сил. Чахнущее государство с артериальным давлением близким к нулю костяным пальцем грозит мне со смертного одра: Труд, делающий человека свободным, есть дело чести, доблести и геройства. Инстинкт службы сходит на нет, а жажда жизни гонит за колбасой. Хеопс построил пирамиду, а советская власть - трехсотмиллионную очередь.

Катись со своим удостоверением, недобиток! Дайте пожрать хоть чечевичной похлебки, и я буду ваш до гроба, в чем перед лицом товарищей торжественно клянусь и моей собственноручной подписью подтверждаю: Мыриков, победитель социалистического соревнования. Есть ли что-либо более несовместимое, чем все это и Сергей Павлович обвел мысленным взглядом плотную массу ближних и дальних своих спутников и соотечественников , и представший перед ним в лесу белый старичок с его странными словами?

Дорогая моя Отчизна немедля отправит старца куда подальше, как очередь - инвалида войны. Но между тем и в себе самом, на дне души, отмечал Сергей Павлович глухое раздражение, несомненно направленное против нежданного собеседника и в некотором роде обличителя.

Теперь ему за улыбку и беспричинный восторг свой было неловко - так, будто он сморозил глупость и в общем тяжелом молчании один только над ней смеялся. Одновременно он стыдился своего раздражения, сознавая, но не желая и даже боясь признать, что случившееся с ним было чудом, незаслуженным даром небес, первой за всю его жизнь и, вероятно, последней милостью судьбы. Нельзя же в конце концов считать эту милость второй, отводя первое место явлению Людмилы Донатовны и длинной череде проведенных с нею страстных ночей.

Бешеный приступ любовной горячки, угаснувшей с треском и чадом. Тот, в свою очередь, недобро на него посмотрел. Тотчас, правда, возник вопрос о причинах его побега из "Ключей" - но электричка уже вплывала в Москву. Из вагона Сергей Павлович наддал московской рысью по самому краю платформы, нырнул в метро, вприпрыжку сбежал по эскалатору, казенным голосом приговаривая: Откуда вы повылазили в этот еще далекий от завершения трудового дня час? Отчего вы мечетесь под землей из конца в конец угрюмого города?

Что ищете в далеких от ваших панельных трущоб торговых точках? Что кинули в родных домах с коврами на стенах и дерьмом в лифтах? По грубому принуждению слившись в единое целое с телами случайных попутчиков, притиснутый ими к дверям, пронесся во мраке свет погас до следующей станции, вылетел пробкой, ворвался во главе нового приступа и в несравненно более выгодной позиции, два перегона ухитрившись продремать лошадиным способом, доехал до пересадки.

За счастье не быть ее мужем все прощаю. Обернувшись, увидел прелестное девичье лицо. Мой нежный и ласковый зверь. Затем, перемахивая через ступеньки, коротеньким эскалатором вверх - но всего лишь для того, чтобы произнести тихое проклятье вслед красным огням уходящего в темноту поезда. Страшные часы метрополитена показывали неумолимо убывающую жизнь. Смертельным шагом идет по мне время. Через три остановки на четвертой, из первого вагона круто направо на лестницу, там налево, потом снова направо - и, едва высунув голову из-под земли, увидел подкатывающий к остановке троллейбус.

О-о, где мое дыхание! Смерть настигла его на бегу. Еще немного, еще чуть-чуть, я так давно не видел папу! Да пройдите же вы вперед, бараны, видите, человек висит.

О, стадо бесчувственное, бессмысленное, бессердечное! Родина, дай нам больше троллейбусов. Не маршрут, а кремлевская стена с прахом пламенных революционеров. Один судил врагов народа, другой хрестоматийно упал в голодный обморок, третий велел покончить с царем, царицей, царевнами и царевичем. Троллейбус, отвори мне дверь, я приехал. Перед ним, в овраге, труба заглатывала убитую городом речку, слева тянулся забор кооперативного гаража, а справа под номером 23, фасадом на улицу стоял серый дом в девять этажей и шесть подъездов.

Первый подъезд, седьмой этаж, квартира Крупная крыса неторопливо вышла навстречу, едва Сергей Павлович открыл дверь. На ходу повернув в его сторону острую морду, она мгновенно и цепко осмотрела Сергея Павловича, отметила нерешительно отведенную им для удара ногу и, тяжело спустившись по ступенькам, скрылась в дыре под крыльцом. Длинный хвост уполз вслед за ней. На пороге отцовской квартиры Сергей Павлович застыл в скоротечной борьбе с нахлынувшим вдруг на него желанием бежать отсюда куда глаза глядят - хотя бы в те же "Ключи", к деликатнейшему Зиновию Германовичу, или к другу Макарцеву, или Он горько поразился своему одиночеству.

За дверью послышалась ему чья-то запинающаяся поступь в сопровождении мерных слоноподобных шагов. Затем проволокли стул, звякнули, брякнули, и после мгновения глубокой тишины потрясли папину квартирку нестройным хором трех голосов: Принял не менее трехсот, определил Сергей Павлович и сказал: Сергей Павлович стукнул кулаком в дверь. У меня мочевой пузырь лопнет". Замок щелкнул, дверь отворилась, и мимо отца, картинно раскинувшего руки, Сергей Павлович кинулся в уборную, по пути успев обнаружить на кухне кроме Бертольда еще и красавицу мощного телосложения, сияющую юным румянцем.

Пока Сергей Павлович стоял над унитазом, на кухне разлили, выпили и закусили. Странно, что папа стерпел "нищего" - да еще при деве румяной и толстой, перед которой без всякого сомнения выхаживал этаким гогольком и напускал на себя усталую важность знаменитого журналиста. Седина в бороду, а гадкий бесенок - в ребро. Но далеко ему до железного Зиновия, хотя тот и старше на девять лет.

А известно ли в любимой прогрессивным населением газете "Московская жизнь", что благородные седины Боголюбова-отца и пышным бантом повязанный на безнадежно старой шее шелковый галстук скрывают бытового пьяницу?

Будто бы не приводил я в чувство с помощью нашатыря и ледяного душа рухнувших под стол певцов перестройки из папиной редакции. Иногда, особенно по утрам, столкнувшись с отцом на пороге ванной или на кухне, Сергей Павлович вдруг обнаруживал в себе трудно определимое чувство.

Ни в коем случае нельзя было назвать его любовью - но в то же время невозможно было отрицать наличия в нем сердечной теплоты; вряд ли это была всего лишь жалость - однако синенькие мешочки под глазами Павла Петровича, склеротический румянец и запавший без вставных челюстей рот вызывали у Сергея Павловича желание приобнять папу за плечи, притиснуть к себе и сказать, что не худо бы ему поберечь свое здоровье; и уж наверное был тут совсем ни при чем голос крови, который за долгие годы, проведенные в отдельной от папы жизни, ни единым звуком не потревожил душу Сергея Павловича, - хотя в последнее время с потрясением естествоиспытателя, нечаянно обнаружившего нерасторжимую связь двух прежде казавшихся чужими особей, он находил в себе несомненные признаки кровного родства: Скорее всего, нечто похожее по отношению к сыну испытывал и Павел Петрович.

Иначе с какой стати пустил он его под свой кров и терпел, несмотря на явные неудобства совместного обитания. Говоря яснее и короче, в этой причудливой смеси из едва теплящихся человеческих чувств преобладало сознание обоюдной вины, о которой Сергей Павлович молчал, а Павел Петрович проговорился лишь однажды, будучи в сильном подпитии и предварительно обложив сына и даже указав ему на дверь неверной рукой: Вспомните хотя бы малоудачных детей Льва Николаевича Толстого".

У нее память, знаешь где? Вот здесь, - хлопнул он ее по мощному заду, - и здесь! Скажешь - не скажешь, я на тебя все равно болт положил. Моя Кирка - баба умная, она знает, когда выступить, а когда воды в рот набрать. А тебе Паша даст ревматическим копытом под зад, и покатишь ты, Сержик, отсюда, как колобок". Ну и селедка, - брезгливо сморщился Бертольд, - на какой ты ее помойке откопал?

Мне тут клиент припер банку иваси - пальчики оближешь! А у тебя, ей-богу, покушать нормально нельзя. Мне после твоей селедки за путевкой на толчок бежать надо". Паша по-соседски меня позвал, я девушку пригласил, она со мной уединиться желает, а я желаю по взаимному влечению вставить ей что надо куда надо Что спереди, что сзади - как мяч футбольный.

Забил бы я в твои ворота, а тут