Skip to content

Круглые кубики Анна Мосьпанов

У нас вы можете скачать книгу Круглые кубики Анна Мосьпанов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Девочка из интеллигентной семьи — и вытравливать волосы?! Много ты вообще понимаешь! Девочке из интеллигентной семьи тоже иногда хочется побыть оторвой. И побыла бы, если бы не передержала. И ведь делала все, как учили. Пакет на голову, потом еще полотенечко сверху и ждать. Мне попалась какая-то захватывающая история про бомжей, московские подвалы, коллекторы, диггеров. Хорошие девочки ничего не знают о канализации и диггерах.

У них обычно сессии наползают на семинары, а в перерывах лекции в Пушкинском музее и театральные постановки. Поэтому, когда где-то пишут про бомжей и прочих маргиналов, это завораживает, и время летит незаметно. Часа полтора — два с половиной прошло точно. Пока я там все пролистала.

И когда родители успевают все это читать? Потом пошла к тете Сане, соседке с четвертого этажа, просить машинку — она ею своего сына брила. Тетя Саня сама вызвалась помочь. У нее навык был — дай бог каждому. Сын — веснушчатый громила с мощными ручищами, ничего не выражающим лицом и благородным именем Всеволод — так вот, этот Севка периодически нуждался в парикмахерской обработке тотального характера.

Странный вообще парнишка был. Мать величала его исключительно Всеволодом. Но он не откликался. Западло дворовому пацану такое вот, с кружавчиками.

Княжеское, масштабное имя все время сползало с мощных, налитых плеч и скатывалось прямо в грязную, пропыленную московскую траву. Не по размеру было. Парень наклонялся и подбирал из густой пыли совсем другое, свойское имя — кликуху. Соседские мальчишки не могли пройти мимо такого благодатного лингвистического материала.

Севак был переплавлен в Сифака. Словно шапку чужую футболишь, в воздух подбрасываешь. Но Севка не обижался. И там тоже был такой же. С каким-то безумным именем.

Севке еще тогда казалось, что его собственное странное имя имеет какое-то отношение к этому книжному Елисею. Типа, принц там какой, королевич. А он не хотел королевичем быть. Королевичей двор не уважает. В той старой книжке еще картинка странная была — огромная серая гора с какой-то выбоиной внутри, и там, в этой горе, на толстых цепях болтался ящик.

Художник имел в виду, конечно же, гроб. На самом деле ящик. Это он гробов не видел никогда, художник тот косорукий. Севка видел, как выглядят настоящие гробы. Запомнил на всю жизнь. По пьяни в деревне — бабушка там его, Севкина, жила — в коровник врезался. Запомнилось, что бабы рыдали не по отцу — чего им по отцу-то рыдать? Подумаешь, еще один алкаш! Мать тогда еле оттащили от одной из доярок — толстой, вечно пахнущей луком белесой Нюрки.

Вцепилась ей в волосы и давай голосить. А Нюрка-то при чем? Она, что ли, ему наливала и за руль бухим сажала? И вообще сейчас уже неизвестно, кто там наливал, да где он был. Мать с Севкой в тот день клубникой занимались — усы подрезали, а отец спозаранку собрался куда-то, кинул в допотопную колымагу полотенце и буркнул: Там твой Сергеич машиной в коровник. Скорей, там это… мамка там с тетками орут, кровищи — ужас. Это Севка понесся со всех ног. А там дальше чего рассказывать? Но гроб он запомнил.

Красно-черной тканью обтянутый, в сборочках каких-то — как занавеска на кухне. Мать, говорят, несколько бутылок хорошей водки санитарам в морг отнесла.

Какую достала… Вроде бы закрасили и гематому на лбу огромную, и на скуле рваную рану. Видно, конечно, но не сильно. А руки у отца желтые почему-то. Руки желтые, и ногти тоже желтые. А галстук набок съехал.

Матери все казалось, что кривой он. Она как заведенная поправляла этот его галстук — широкий такой, короткий, в косую полоску. С тех пор и пошло-поехало. Раньше Севка и учился вроде неплохо, и даже в какой-то общественной активности замечен был, а тут понесло.

Воровал он по мелочи, но регулярно. И не так чтоб в знак протеста или там от нужды какой. Скорее просто чтобы заткнуть чем-то вот эту вот саднящую, корочкой никак не покрывающуюся, не желающую затягиваться рану. Отец и лупил его, бывало. Не так чтоб много. Но как все, с мужиками, вечерком на старых лавочках — это за милую душу.

Но какой ни есть. Какой ни был, если точнее. И вот, чтоб не думать, чтоб не расчесывать, нужно было чем-то себя занимать. Ну, и как-то так зарядило.

Где магнитолу — проводки перекусил аккуратненько или уж как там получилось, где мелочишку какую из бардачка, где очки солнечные. Что находил в машинах, то и тащил. Участковый знал, естественно, чьих рук дело. И периодически Севку забирали. Но и Сергеича покойного участковый знал лет пятнадцать. Хороший мужик был, цельный. Поэтому на сына не поднималась рука. Севку поставили на учет. Забирали, проводили беседы, держали, бывало, ночь в воспитательных целях и выпускали.

А тетя Саня каждый раз, когда за Севкой приходили, просила подождать минут двадцать. Доставала старенькую машинку и брила единственного своего сына под самый ноль.

Там, в камере, чего только не нахватаешься. Севку отправляли лысым, с маленькой змеиной головой, некрасиво прилепившейся к каменным, таким отцовским плечам. Возвращали через день — притихшим, осунувшимся и с крошечным колючим ежиком. Ежик отрастал, превращался в полноценный бобрик, потом волосы дорастали да покрытого мелкими подростковыми прыщиками покатого лба, наползали на непропорционально маленькие и какие-то остренькие, совсем не мужские уши.

А потом в соседних дворах появлялись новые соблазны, новые магнитолы, и тетя Саня снова доставала древнюю парикмахерскую машинку…. И тетя Саня меня так ловко, умелой рукой, под бобрик. Мы еще с ней смеялись, что Севке, как и мне, не повезло с именем. То есть другие мы. И жить нам с этим странным именем по-другому, не как всем. Севка уже и сейчас, стервец, живет не как все. Родители у тебя такие уважаемые люди.

Отец непьющий, некурящий — да где такого найдешь в наше время? Мама такая милая, аккуратная. Смотрю, бежит вечером с этими авоськами, а каблуки-то стесались. Безрукий папка, что ли? Набойки жене поставить не может сам? Ну да, вы-то все ученые, интеллигенция, сами небось гвоздя не прибьете. Так зарабатывает же, поди, неплохо. Отнесли б в ремонт. Чего ей, бедной, бегать со сбитыми каблуками. Или в тапочках вон надо, как я. А то чего ж это за дела такие? Тетя Саня сняла старое полотенце, накинутое мне на плечи, стряхнула на пол.

Обтерла мне шею — чтобы мелкие волоски за шиворот не попадали. Взяла в руки машинку. Ростом маловата, конечно, но зато не одни кости — мужики-то, они кости не любят. Врут все про этих, как их там, манекенш, что ли. Что, мол, такими девки и должны быть. Не знаю, как с этими манекеншами, а только вот мужику нормальная жена нужна. Чтоб с телом, чтоб видно было, что женщина, а не вобла какая астраханская, пересушенная.

Ты ела когда-нибудь астраханскую воблу? Не ту высушенную, уже обглоданную, что чернявые у нас на базаре продают — где они ее только берут-то! Вот там вобла так вобла…. Я чего-то бормотала в ответ, стараясь не смотреть в зеркало. Куски пакли на пол. Про бомжей ей, видите ли, захотелось. Вот теперь сиди с лысой головой и жди, пока отрастут. И в институте своем, поди, лучше всех учишься. Папка твой хвастается все время. А вот парни у тебя какие-то все странные.

Что этот, как его звали-то, я уж и не помню, Лешка, что ли? Это они потом все пьют. А в молодости-то надо выбирать кого потрезвей. Ну и правильно сделала.

А этот, худой, патлатый? На художника похожий или на хиппи какого неформального. Я его тут недавно с такой тощенькой девочкой видела — волосы такого же цвета, как ты тут себе намудрила, только длинные. Это что ж за такое? С двумя сразу путается, что ли? Не знаю, не знаю. Что-то ты, Мика, не так совсем делаешь.

Фразы, к которым и придраться-то нельзя. Все же правильно, а раздражает. Наверное, потому и раздражает, что правильно. Потом я поблагодарила тетю Саню за стрижку, пошла и купила этот самый парик цвета фуксия. И ходила с фуксией на голове достаточно долго. Потому что если без фуксии, то тогда можно подумать, что у меня был тиф. А какой тиф в е в Москве? Внешне-то все то же, что и в е. Разруха, голод, и кто-то где-то все время стреляет. И на улицах, и в подворотнях. И мужики такие квадратные вылезают из огромных, похожих на бронетранспортеры машин и разговаривают с кем-то по огромным телефонам с выдвигающимися антеннами.

И по телевизору бесконечно передают про организованные кем-то группировки. Но тифа не было, врать не буду. Чтоб внимание особо не привлекать. С другой стороны, это еще как сказать — внимание не привлекать… Парик был из прямых, как ивовые прутики, негнущихся искусственных волос. И с челкой до самых бровей. Челку, конечно, можно было начесывать как хочешь — и на пробор, и набок, и закалывать даже, но мне не шло никак.

То есть вообще никак. Ни так, ни этак. Такое ощущение, что шалаш на голове соорудили и в сиреневый цвет зачем-то выкрасили. Голова получалась немного квадратной. Челка-челка-челка, а потом сразу резко так, с ускорением вниз, свисающими сосульками.

И хоть в косички эти сосульки заплетай, хоть конский хвост делай — один хрен, страх господень. Хотя сиреневый конский хвост — это все же лучше, чем пергидролевая трехдневная щетина. С художником тем хипповатым я чуть ли не на следующий день рассталась.

Да он, честно говоря, не особо и настаивал. Все выбирал между той тощенькой с белыми волосами и еще одной — буряткой, кажется. И я, само собой, в такой ситуации долго его утешать никак не могла. И ходила себе, ходила грустная и потерянная по московским улицам, периодически почесываясь, как съедаемый блохами щенок очень голове под париком неудобно было , упиваясь театральной неустроенностью собственной судьбы, пока однажды не встретила в Столешниковом своего одноклассника.

Он учился на юридическом и подрабатывал курьером в одной из только-только открывшихся частных адвокатских контор. Одноклассник бежал мне навстречу, держа в вытянутых руках какую-то архиважную папку с тесемочками. Ткнулся в меня взглядом, проскочил было мимо, но мгновенно сдал назад и прямо как пригвоздил:. По-моему, ты чуть-чуть рехнулась. Я понимаю, чуть-чуть не бывает, но это как раз твой случай. Творческое самовыражение или несчастная любовь? А сама все время парик выравниваю.

Чтоб сосульки с одной стороны длиннее не выглядели. Потому как это я с тобой десять лет учился и знаю, что ты умная и добрая, просто дурная и слегка не того. А другие ведь могут и не понять, что только слегка.

И не видать тебе ни хорошей работы, ни мужа успешного. Я подумала-подумала и сняла. Кого мне стесняться, в конце-концов? Этого, что ли, с курьерской зарплатой и повышенной стипендией?

Одноклассник как-то странно посмотрел на меня, икнул и выронил папку. Белыми тесемочками прямо в грязь. Ахнул, нагнулся и, матерясь, начал судорожно оттирать вверенное ему имущество, попутно приговаривая, что я не чуть-чуть, а даже очень не того.

А я попрощалась и пошла домой. Должны же они отрасти в конце концов, эти проклятые волосы. Потому как понятно, что с моей внешностью нельзя мне ни с бобриком, ни с фламинго. Такой мама с папой сделали. А что слегка не того, так это еще как посмотреть. Хорошо, что всего лишь слегка. С внешностью с самого начала все было непросто. В детстве я, как и любая девочка, считала себя уродиной. Ну хорошо, не любая. Наверное, были счастливицы, которым все в себе нравилось. Ко мне это не относилось.

Такой я видела себя в зеркале. Такой, думалось, видели меня и окружающие. Разве подобная девочка может кому-то быть интересна? Лет до двенадцати это не было проблемой. А потом за одни каникулы все изменилось. Первого сентября на торжественной линейке меня окружали длинноногие — на полторы головы выше — и в большинстве своем стройные существа в отглаженных белых фартуках поверх страшненьких коричневых платьиц. Фартуки были двух видов: Особым писком считалось приобретение крылатого фартука, эффектно подчеркивавшего благоприобретенные за девяносто дней летнего ничегонеделанья полуженские округлости.

Девицы-одноклассницы вдруг обзавелись лифчиками и прыщами, а у меня по-прежнему не было ни того, ни сего, и это не могло не настораживать. Все чаще то одна, то другая девочка, томно закатывая глаза, сообщала, что сегодня никак не может идти на физкультуру — по уважительной причине!

Отказ от посещения спортивных занятий сопровождался целым комплексом сопутствующих мероприятий, призванных привлечь внимание общественности к факту внезапного и безоговорочного взросления. Сил нет терпеть эту боль! Кто-то, даже выходя к доске, периодически хватался за живот, издавая при этом такой смешной шипящий звук. Так шина скользит по проселочному гравию. Всхлип — не всхлип, стон — не стон.

По женским, само собой, недомоганиям. Мальчишки — все еще маленькие, нескладные, сантиметров на десять отстающие в росте, ушастые и любопытные — грязновато шушукались и пытались по одной зажать девчонок в углу. Процедура была отработана до мелочей — стоило какой-нибудь девочке оказаться одной в коридоре, как гикающая, хохочущая толпа налетала на нее, облепляла, будто пчелы — разлитую на скатерти лужицу варенья, и… Дальше ничего не происходило.

Цель — пощекотать, потискать, возможно, дотронуться до тех самых мягких мест, которых прошлой весной еще не было и в помине, достигалась — к обоюдному удовольствию участников — достаточно быстро, а что было делать дальше — совершенно непонятно.

Девочки ругались и возмущались, но внутренне, конечно же, очень гордились. Мне нечем было гордиться. Я по-прежнему исправно ходила на физкультуру, не нуждалась в сопутствующих элементах дамского туалета и не подвергалась гормонально-обусловленным атакам неравномерно взрослеющих одноклассников.

Да что там атакам… Прыщей — и тех не было! У всех, у всех девочек, то там, то здесь выскакивали красноватые воспаленные земляничные прыщики. А значит, было и взросление. К счастью, нас таких было как минимум две. Подруга по двору, беленькая, солнечная Юлька Бужакина, как-то пожаловалась:. Можно, конечно, и груши, но у них форма… неестественная. У меня монетки есть — мать на мороженое давала, так я собрала. Не очень понимая, каким образом груши неправильной формы могут изменить отношение одноклассников, я с покорностью поплелась за Юлькой на рынок.

Да вы с ума сошли! У себя там небось с земли их поднимаете, а здесь продаете втридорога. И, жеманно поджав губы, она удалялась к следующему прилавку. Юлька обладала редким для двенадцатилетней свойством — она умела все правильно делать. Правильно торговаться, правильно спорить, правильно указывать людям на их недостатки. Этим ценным качеством она была обязана мамаше — преподавателю труда в педучилище. Мать Юльки всю жизнь проработала со школьницами пятнадцати-шестнадцати лет, будущими учительницами начальных классов.

Попробуй-ка научи детей, как им потом учить других детей. Здесь нужна строгость и генеральная линия, мягкость и женская мудрость. Попробуй-ка научи пятнадцатилетних, как не зарыться до конца жизни в тетрадках, не раствориться в бабских злых слезах в обшарпанной учительской, не возненавидеть этих разномастных, горластых, не желающих ничего усваивать детей вместе с их нелепыми, ничем не интересующимися, замотанными родителями.

Юлькина мать воспринимала свою работу как некую миссию, порученную ей не то РОНО, не то кем-то более значимым, не находящимся в непосредственном подчинении у светских властных структур. Со своими подопечными она возилась больше, чем с собственной дочерью. Все свободное время, все выходные — с ними. То в поход, то в музей. Муж давно сбежал — она и не заметила толком, а Юлька… Юлька росла как рослось, четко уяснив от мамы, что верно и что нет, и сама, своими собственными силами решала большие и маленькие проблемы по мере поступления.

Сегодня на повестке дня были яблоки правильной формы. Наконец Юлька выбрала нужные ей плоды. Маленькие, гладенькие и совершенно зеленые. Стоили они действительно по-божески. Они вообще не для еды. А вот если в лифчик…. Футболка у Юльки была заправлена в тренировочные штаны, и яблоко, не стесненное никакими преградами, мгновенно скатилось к поясу, к резинке. До меня наконец дошло. Какая Юлька все-таки практичная! Не то что я, тетеря. Даже не догадалась, зачем маленькие яблочки.

Зрелые-незрелые, разве ж в этом дело? Такой потолще возьмем, да и попробуем дома. Она отцу вязала, да что-то там с петлями не рассчитала, и свитер маленький совсем получился. Мне в самый раз. Попробуем сейчас дома, как смотрится. Мы уже отошли далеко от основных торговых рядов и брели по рыночным закоулкам по направлению к выходу, периодически огибая тухнущие капустные листы, ошметки ягод и горы еще какого-то непонятного дурнопахнущего мусора.

Народу вокруг не было, и Юлька продолжала экспериментировать с яблоками, брала их по очереди из авоськи, висящей у меня на руке.

Достанет яблоко, посмотрит на свет и — под футболку. Спинку назад отогнет, пытаясь удержать скользкий прохладный плод, рукой снизу придержит — ну как, похоже? Неожиданно за спиной раздался гортанный, лающий кашель, переходящий в хохот, и незнакомая, воронья речь. Слова непонятные, общаются между собой. Потом другой голос, помягче и по-русски — уже нам. Бэри арбуз, дэвочка, пошли со мной!

Зачем яблоко кладешь, яблоко маленький, мужчина маленький не любит. Арбуз засунешь — все мужики твои будут. Замуж пойдешь за мэня, а, дэвочка? Не бойся, иди к нам. И ты иди, второй дэвочка!

Ай, козочки какие длинноногие! В повороте я успела разглядеть сверкнувшие золотые зубы, что-то блестящее на запястье и черную, кудлатую голову. Головы располагались чуть выше ящиков с какими-то ягодами. Оттуда, из-за ящиков, уже несся устрашающий взрослый хохот. Хохот был с запахом. И мы, плоскогрудые девчонки, почувствовали этот мускусный и очень мужской запах.

Он распространялся с огромной скоростью, липко заполнял пространство между нами и ими. Смешивался с мелкой, крупинчатой пылью, перебивал даже миазмы гниющих овощных отходов. Этот мужской запах совершенно определенного, еще незнакомого, но интуитивно пугающего свойства парализовывал и одновременно заставлял бежать. Не сговариваясь, мы с Юлькой рванули к выходу, к улице, к спасительному шуму, к людям.

Яблоки я выронила где-то по дороге. Отдышались мы уже в нашем дворе. Разумеется, никто и не думал за нами гнаться. Боясь смотреть друг другу в глаза, скомканно попрощались и разбрелись по домам. Экспериментов с увеличением груди мы больше не повторяли.

К чему я про Греку вспомнила? Вот ведь голова дырявая. Вроде бы крутилось что-то такое… Про внешность же говорили… Внешность свою я унаследовала от бабушки.

Чтобы вы представляли себе, что это был за человек, приведу один пример. Бабушка в молодости была исключительно красивой женщиной. Относительно высокая, полная, статная, с копной роскошных кудрей и высокой грудью. В число привилегий входило ежегодное посещение лучших военных санаториев на Кавказских Минеральных Водах.

В тот год дед по каким-то причинам поехать не смог, и бабуля приняла решение отдыхать одна. Стоит ли говорить, что одинокая красивая женщина в военном санатории — взрывоопаснее гранаты. Успехом бабушка пользовалась оглушительным. Будучи дамой очень строгих правил, ничего лишнего бабуля себе не позволяла, но ухаживания и восторги на свой счет охотно принимала. И вот положил на нее глаз некий… настоящий полковник. Вдовец, герой войны, с должностью и регалиями. Каждый вечер мужчина трогательно поджидал бабушку перед ее комнатой, они вместе спускались к ужину, а потом вели долгие неспешные разговоры на веранде.

В тот вечер бабушка маялась головной болью, полковника отослала ужинать, сообщив, что придет попозже, а сама прилегла. Полежала минут десять и поняла, что голод не тетка. Женщина до кончиков ногтей, она никак не могла себе позволить спуститься к ужину в халате. Сняла халат, примерила нарядную кофточку, потом другую, сменила украшения, достала модные туфельки с каблучком, подкрасила глаза и пошла вниз. Когда она вошла в ресторан, в помещении стало тихо и все взгляды сфокусировались на ней.

Бабушка отнесла это на счет своего неотразимого внешнего вида и с высоко поднятой головой проплыла к столику, за которым ее и ожидал бравый полковник. Наслаждаясь произведенным эффектом, обворожительно улыбнулась окружающим и уже готова была присесть на предусмотрительно отодвинутый поклонником стул, как кавалер нагнулся к ней и сказал жарким шепотом: Бабушка посмотрела вниз и впала в ступор.

Сначала она увидела туфельки, потом — длинные стройные ножки и… комбинацию. В зале стояла гробовая тишина. С тех пор бабушка никогда не ездила на курорт одна и всегда минут десять придирчиво осматривала себя перед зеркалом, прежде чем выйти на улицу, даже если дело касалось выноса помойного ведра. У нее никогда, ни на одну минуту не возникало сомнений в том, что она — королева. Не принцесса, не фрейлина — королева. Бабушка изо всех сил пыталась привить мне это чувство уверенности в себе, ощущение женской власти.

Что это за непонятные штаны? Что это за майка такая, а? Ты же женщина, Мика! Хорошо, девушка молодая, девочка даже. Это ничего не меняет. Девочка должна носить юбки и каблучки. Туфельки на каблучках, блузочка, юбочка. Я тебе в прошлом году сшила, помнишь? Куда ты ее дела? Ниспадающие, нежно обволакивающие тело скользящие ткани, мягкие формы, женственность — вот что отличало гречанок.

Не пойми кто, ей-богу. Сзади пацан пацаном, а повернется — девочка. Наши якобы греческие корни — это была излюбленная бабушкина тема. Сколько себя помню, бабушка всегда и всем говорила, что она гречанка. Во всяком случае, наполовину-то точно.

Мол, папа у нее самый что ни на есть греческий грек, и сама она — вот как есть гречанка, чтоб не сказать — гречка. По семейной легенде ее отец — мой прадед — бежал откуда-то с Кавказа или даже из Крыма без всяких документов.

В гражданскую дело было. И впоследствии, стремясь продемонстрировать верность идеалам Великого Октября, беспардонно примазался к титульной революционной нации. А на самом-то деле он самый натуральный грек! С самого детства помню, в семье над этим подшучивали все кому не лень. Дескать, любовь к безразмерным белым балахонам и избыточное потребление оливкового масла еще не повод считать себя Афродитой.

Но бабушка твердо стояла на своем. Да, она не владеет языком и, к сожалению, не знает своих корней, но разве в этом дело? Она чувствует себя гречанкой. И нам всем советует! Не знаю, как там обстояло дело с другими членами семьи, но я до поры до времени совершенно не чувствовала в себе ничего греческого. Пока не оказалась в Германии. Здесь меня моментально и безоговорочно приняла в свои ряды греческая община. Недалеко от нашего нынешнего дома находится греческая церковь. Так вот, не проходит дня, чтобы со мной не заговорили прихожане.

Наличие мужа никого не смущает. Отсутствие мужа не смущает тем более. Сиртаки выплясывается не потому, что я — теперь уже потомственная, как выясняется, Афродита, а по зову крови. Ибо я на самом деле — гречанка. Так мне компетентно объяснили изъясняющиеся языком Шиллера потомки греческих богов. Ибо уж они-то с первого взгляда определяют во мне родную душу. Рыбак рыбака… Сначала я было сопротивлялась и демонстрировала совершенно выдающийся и отнюдь не греческий нос, но потом плюнула.

В конце концов, какой женщине не хочется побыть богиней? И вот прохожу я, уже взрослая, великовозрастная Мика, мимо той самой огромной греческой церкви, где толпится народ и происходит явное какое-то бурление-брожение. И меня буквально атакуют два греческих полубога. Черные вьющиеся волосы, широкие плечи, узкие бедра. Куртки нараспашку даром что заморозки , и хорошо прорисованная грудная клетка. В смысле, две хорошо прорисованные грудные клетки под тонкими майками.

Насколько божественные — судить не берусь. В том плане, что если это и были боги, то не земледелия. Эх, веночки бы им и сандалии… Тогда на остальной одежде вполне можно было бы и сэкономить. Не нужно им было вообще ничего говорить. Вообще рта раскрывать не надо было. Хватило бы просто сандалий. Но они подошли ко мне. И что-то такое красивое сказали. Что дискуссия на незнакомом языке — так нам не привыкать. Однажды переехав в страну и не зная ни единого слова государственного языка оной, я с тех пор ничего не боюсь.

Мой нынешний муж был более продвинутым в лингвистическом плане иммигрантом. На немецком он знал два слова — Strumpfhose колготки и Anorak в вольном переводе что-то типа куртки с капюшоном.

Совершенно уверена, что владение этими двумя терминами позволяло ему в равной степени находить контакт с представителями обоих полов, по ходу дискуссии вставляя подходящий вариант. Я и этого не знала.

И теперь не боюсь ни пушту, ни урду, ни суахили, не говоря уж о практически родном — кириллица же почти, только с завитушечками и пампушечками лишними — греческом. Обращаются, стало быть, ко мне эти полубоги-полулюди на своем наречии. И смотрят в глаза так выжидательно. Ну, нас-то на мякине не проведешь… Говорю, браточки, не разумею по-вашему. Только четко, внятно и на каком-нибудь из известных мне языков.

Один из небожителей снизошел до того, чтобы перейти на немецкий, и без всякого акцента и даже намека на оный у меня от зависти в зобу дыханье сперло возмутился:. Это что, принципиальная позиция — не говорить на языке предков и не обнаруживать свое происхождение? Надо сказать, что при взгляде на этого второго мысль появлялась только одна — я с ними. Да не важно, куда. На Пелопоннес, Самос, Лесбос… куда кривая вывезет.

У меня плохо с географией с детства. В любом случае, я с ним. И приблизился ко мне. У меня они горели уже давно.

И у того, который патриотически настроен был, тоже…. Мы были как три Прометея в ночи. И воображение мое уже начало рисовать совершенно чудесные картинки, которые я когда-то видела в неадаптированном издании легенд и мифов Древней Греции… Там и амфоры были, и веночки, и в веночках, и без…. Тогда подпишите, пожалуйста, вот здесь. Вы же знаете о ситуации в Греции. И о поведении Германии знаете наверняка. Вот, мы собираем подписи.

Я знать ничего не хочу о поведении Германии. С Грецией или без нее. Так, наверное, чувствовал себя Икар, когда отказали крылья… падать было больно, но эффективно. В смысле, одноразово и быстро — с небес на землю. Без пересадок и перерегистрации багажа. Так бы и жила я себе, в обиде на маленькую Грецию и ее народ, не случись через некоторое время происшествие, которое худо-бедно примирило меня с легендой о моем происхождении и добавило несколько монет в копилку моей женской неотразимости.

Это я не просто так говорю. Если часто повторять, то можно и самой поверить. А уж окружающим вообще ничего другого не останется. Через несколько месяцев после того как меня лишили сладкого за отказ подписать некую петицию в защиту греческого населения, судьба снова дала мне шанс приобщиться к корням.

Бабушка, будь она жива, была бы довольна — причем не столько этнографическим аспектом происходящего, сколько… хотела сказать, эротическим, но и это — не совсем правильное слово.

Меня снова приняли не просто за гречанку, а… как бы так… с прямым углом перепутали. В тот день я совершала свою обычную пробежку. Не совсем обычную, конечно, так как бегала я в то время, когда все порядочные люди работают. В середине рабочего дня бегу расслабленно по лесочку, который прямо в городе находится, недалеко от моего дома. Там же, недалеко от дома, располагается и греческая церковь. Я бегу — в легинсах и футболке, которая уже, простите за натурализм, намокла от пота. Этот физиологический фактор делает мои… как бы так выразиться… и без того монументальные формы еще монументальнее.

Но в лесу кроме меня только кролики. Их формы не возбуждают, они и без меня прекрасно размножаются. А надобно сказать, что с момента неудачного использования яблок для увеличения бюста много воды утекло.

Яблоки мы с тех пор применяли только по назначению да и вообще с Юлькой на эту тему старались не говорить. Но что-то надо было предпринимать. Уж не знаю, неумеренное потребление капусты тому виной или греческие гены, а только очень скоро проблема была забыта. До поры до времени. Впервые она всплыла много позже, лет в семнадцать-восемнадцать, когда мы с подругами самостоятельно улетели отдыхать в Гагры.

Вот там-то, под улюлюканье горных мужчин, я наконец и распрощалась… нет, не с девственностью… со своими комплексами. И с тех пор не без основания считала, что верхняя половина моего туловища удалась намного лучше нижней. Отмотав положенный срок, выбегаю на улицу, которая ведет непосредственно к моему дому. Двигаюсь в сторону церкви. Навстречу мне идут два почти Зевса и, поравнявшись со мной, сначала застывают, а потом начинают цокать языком и что-то такое говорить.

На языке богов, знамо дело, который я не понимаю. Чувствую себя снова Афродитой в промокшей футболке. В глубине души я давно уже размышляю, может быть, стоит взять второе имя?

В Германии это модно. А я была бы Микаэла Афродита. Почему нет, в конце концов? Красиво и очень изысканно. К тому же, под взглядами вот таких вот греческих мужчин действительно чувствуешь себя небожительницей. А, еще маленький штришок — чтоб отполировать… В лесу, засмотревшись на кроликов, я где-то потеряла заколку. В результате волосы, которые у меня достаточно длинные, болтаются чуть ли не до пояса… Ну Афродита вылитая.

Только не морская, а как у лошади, которую загнали. А глаза красные, кроличьи. Я двигаюсь вперед, молодые люди разворачиваются и, прибавляя шаг, практически бегут за мной. И что-то мне говорят. Я очень не люблю, когда кто-то долго нарушает мое личное пространство. Ну, почувствовала себя богиней, и амба. Так нет ведь — бегут. В общем, останавливаюсь я, разворачиваюсь и в трех словах объясняю ребятам по-немецки, где именно находится Олимп и как туда дойти.

Дальше между нами происходит безумный диалог. На немецком, само собой. Наконец-то они поняли, что я не говорю по-гречески. Смотрят на меня, как на привидение. Плотоядно так — из песни слова не выкинешь.

А мне неудобно ужасно. Я же представляю, как именно выгляжу сейчас — в этой мокрой футболке и с распущенными волосами.

Это не может быть ОНА. ОНА же говорит по-гречески! И вообще… ОНА сейчас вроде бы где-то на юге Германии. На одну нашу… актрису. Она в особых фильмах играет.

Что ж я несу-то! Могли бы догадаться, что этого просто не может быть. А мы… Оскорбили вас. То есть под светофором. Ресторан — это уже слишком. Между прочим, лучшими порнофильмами в мире считаются немецкие. Мне еще надо текст повторить: Хохотали мы так, что из проезжающих мимо машин нам приветственно сигналили. Душевные молодые люди оказались. А в ресторан не пошла. Чего-то я не в голосе сегодня. И это стало последней каплей. С тех пор я не сомневаюсь: Пусть греческая, мне не важно.

Как у всякой богини, у меня есть свои маленькие слабости. Например, я очень люблю камешки. Всякие-разные — от морской гальки, пахнущей водорослями и дальними странствиями, до самых настоящих драгоценных камней, которые при этом совершенно не обязательно должны быть собраны в украшение.

С камнями и украшениями в нашей семье бесконечно происходили какие-то истории. Мои родители до сих пор не могут мне простить того шока, который пережила вся семья, получив от маленькой Мики жуткую, туманно сформулированную телеграмму. Дело было в Анапе. Дедушка был главным врачом городской больницы, членом горсовета, в городе его знала каждая собака. Одним словом, принадлежал к истеблишменту.

В означенном лагере он не один год проработал главным врачом смены, был обожаем всем персоналом, не только медицинским, и всегда — желанным гостем. Отношение к нам было соответствующее. Медицинским сотрудникам строго-настрого наказали следить за нами в оба глаза и в случае чего…. Мне это состояние было ново, ибо в классе тягаться с отпрысками дип. И вдруг… мне все стало можно. Ну, и брату, само собой. Медсестрички отпрашивали нас у вожатых и брали в город. Мы сами на выданные нам с собой карманные деньги покупали какие-то фрукты — ароматную черешню, персики, абрикосы — на местном рынке!

Представляете, сколько все это стоило? Потом приносили лакомства в отряд и… делили на всех. Дети были счастливы, вожатые были в шоке, но никто ничего не говорил. Немудрено, что в какой-то момент деньги кончились. Момент этот наступил достаточно быстро. И вот мы с отрядом отправились в город на какую-то экскурсию. И захотелось мне приобрести сувениры. Какие-то цепочки из ракушек, бусики-браслеты… А денежки-то тю-тю! В кошельке 24 копейки. И у брата еще 7! Другие дети, которые до этого ни копейки не потратили, покупали какие-то грошовые безделушки, а мы только страдали.

Но попросить ни у кого в долг не решались. Вернувшись в лагерь, я помчалась в медпункт. Там дежурила молоденькая сестричка Майя, только-только окончившая училище и проходившая практику в больнице у деда. Договорись, пожалуйста, с вожатыми. Майя, разумеется, тут же меня отпросила, и мы снова пошли в город. Срочно вышлите много денег. Интеллигентная Майя хотела было посмотреть, что я там пишу, но не решилась.

Тетя за стойкой приняла телеграмму, как-то странно покосилась на Майю, пробормотала: Ну что ж, бывает. В конце концов, многим из нас присущ латентный гомосексуализм. Или даже это было трио? Не стесняйтесь, мой дорогой, со специалистом нужно быть предельно откровенным. Понимаю, вы сейчас решите, что я сумасшедшая. Или экзальтированная тургеневская барышня. Или сумасшедшая экзальтированная тургеневская барышня, что совсем плохо.

Ничего хорошего не будет. Так что приходится признать, что я — слабая, впечатлительная, порой страдающая от собственных фантазий и переживаний девушка, которой — это важно — снятся сны. Иногда рваные, как рассыпавшиеся листки отрывного календаря: Там — воскресенье года плавно перешло в понедельник Иногда — концептуальные и сложносочиненные, как фильмы любимого Педро Альмодовара.

Безумие, страсть, мистика, ненависть, зависть — и все это щедро полито соусом моих собственных фантазий и нереализованных желаний. Такие слоеные пирожки — очень хочется съесть, но совершенно не знаешь, каковы последствия для фигуры. Иногда меня посещают документальные сновидения — просто хронологическое воспроизведение событий прошедшего дня, недели, месяца. Как-то давно мне уже снился подобный сон. Но я его толком не запомнила. Что-то такое уже мелькало. А сегодня… Накануне я легла в районе часа ночи.

И перед этим весь вечер работала. А утром же вставать в 6. Мужа отправлять — жизни спасать и души человеческие врачевать. Сами понимаете, какая на мне ответственность лежит. Потом еще самой работать цельный день.

Короче говоря, легла я с ощущением, что нужно не проспать и успеть тысячу дел. И вот снится мне сон, что у меня не один муж, а два.

То есть у мужа моего есть брат-близнец, о котором я узнаю совершенно случайно и именно сейчас, спустя энное количество лет совместной жизни. И снится мне, что моя основная проблема — это каким-то образом их различить. И что ходят эти двое чудесных мужчин исключительно в одинаковой одежде, живут почему-то оба в моем доме. Точнее, в нашем доме. Дом-то — один на всех. И работают оба в одной и той же клинике по утрам, а вечером занимаются одной и той же частной практикой.

А надо сказать, что муж мой — доктор. Не просто доктор — доктор-психиатр. Это весьма важный момент, наложивший определенный отпечаток на нашу семейную жизнь, образ мыслей и круг общения. Не в том плане, что сапожник без сапог, хотя кто его знает…. Так вот, два славных человека совершенно не мешают мне заниматься работой, разделяют мои увлечения, изучают вместе со мной иностранные языки, ходят на выставки, играют в теннис, и… как-то все очень гармонично идет.

Про секс не спрашивайте. Не видела я его во сне. Врать не буду, чего не было, того не было. Но, судя по всему, все у нас было хорошо, без фанатизма и без драм, иначе я бы запомнила. И вот одна только беда. Различить их мне никак не удается. А один, зараза, не может есть киви. На самом деле киви не могу есть я, но это к делу не относится.