Skip to content

Кио ку мицу! Совершенно секретно - при опасности сжечь! Ю. Корольков

У нас вы можете скачать книгу Кио ку мицу! Совершенно секретно - при опасности сжечь! Ю. Корольков в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Небо осеннее, сочное, тайга полыхает первозданными красками, яркими, резкими, без переходов, без полутонов. Буро-лиловый цвет соседствует с золотом, нежно-зеленый с ослепительно-красным. К поезду встречать делегатов вышел атаман Семенов. В этих местах он расположился с войсками после того, как выбили его из Читы.

Мы могли бы гнать его дальше, но Красная Армия тогда неминуемо столкнулась бы с японскими интервентами.

Встреча эта не сулила нам ничего утешительного — только дала бы японцам повод начать против нас широкие военные действия. Товарищ Ленин дал указание: Атаман Семенов — мой земляк, но я видел его впервые: В чертах заурядного лица его было нечто монгольское, точнее, бурятское.

Станица их на монгольской границе, и отец его состоял там урядником. Конечно же атаман имел отношение к казакам Забайкалья, но почему-то носил форму оренбургского казачества — желтые лампасы. Переговоры шли два дня. В связи с образованием Дальневосточной республики появилась идея включить Забайкальскую область в состав Приморья. Объединительная делегация вернулась на вокзал после полудня.

Судя по выражению лиц, по тому, как удовлетворенно потирал руки адвокат Руднев, можно, предположить — переговоры прошли успешно.

Так оно и оказалось. Сперва атаман упрямился, торговался, но решающее слово осталось за японцами, прикомандированными к его штабу. Прошло два месяца, как мы уехали из Верхнеудинска. Столицей Дальневосточной республики теперь стала Чита. А мы в Приморье готовимся к выборам в Учредительное собрание.

Здесь уверены, что создадут буржуазно-демократическую республику, которая пойдет на поводу у Японии. Но мы еще посмотрим, что из этого выйдет.

Пока нанялся учителем, преподаю математику в старших классах. Это удобно, остается больше времени для основной работы, ради которой сюда приехал.

Школа на Светланской, почти напротив японского штаба оккупационных войск. В городе командуют японцы. Это вместо семи тысяч по какому-то международному соглашению, в котором Россия, конечно, не принимала участия.

Все решают за нас и без нас. Скоро соберется Учредительное собрание. От Приморья выдвигают купцов братьев Меркуловых, табачного фабриканта Густова, царского генерала Вержбицкого. Но и мы тоже не сидим сложа руки. Очевидно, генерал Лохвицкий договорился с японцами. Тридцатитысячное войско белых пришло из Китая и расположилось теперь в казармах под Владивостоком.

Есть слухи, что Меркулов обратился с просьбой к японскому командованию передать прибывшим частям все русское оружие, которое хранится на их складах. Один Меркулов — дальневосточный купец, плавал шкипером по Амуру, разбогател на торговле хлебом — владелец спичечной фабрики, пароходной компании.

Другой приехал из Петербурга, работал в министерстве земледелия, сейчас издает бульварную газетенку. Учредительное собрание Дальневосточной республики в большинстве своем поддерживает нас — коммунистов. Полная ориентация на Советскую Россию! Братья Меркуловы, всякие вержбицкие и другие рвут и мечут, японцы тоже… Главкоком Народно-революционной армии утвердили Василия Блюхера.

Белякам это нож острый. После совместной поездки поддерживаю с ним отношения. На расспросы мои — отмахнулся, сказал сердито:. Теперь нужно быть настороже. По всему городу звонят колокола, в церквах торжественные богослужения.

Это не только по случаю пасхи. В вербную субботу произошел военный переворот. Каппелевские войска сделали свое дело, конечно, по японской указке. Власть захватили братья Меркуловы. В правительство входит генерал Вержбицкий.

Наши ушли в подполье, я пока остаюсь учителем, но гимназисты косо на меня смотрят, они тоже участвовали в перевороте.

Слухи о передаче оружия белым войскам подтвердились — из японских складов оно идет генералу Вержбицкому. Иначе они не могут: Американцы не хотят, чтобы японцы одни господствовали на нашем Дальнем Востоке. Каждый норовит урвать что-то себе. Все это нам надо учитывать. Это не договор, а ультиматум! Потрясает наглость, с которой японцы ведут себя на конференции.

Говорят, все идет от генерала Танака, который негласно руководит дайренской конференцией. Наша делегация небольшая, но японцы столкнулись с упорным сопротивлением. Что нам еще остается делать? На первом же заседании японцы предъявили проект будущего договора. Мы возражали — давайте решим сначала вопрос об эвакуации японских войск с Дальнего Востока. А правительству Дальневосточной республики никогда не возводить их на своих границах.

В бассейне Тихого океана не держать военного флота, уничтожить существующие военные корабли. Японцам предоставить более широкие права на Дальнем Востоке. Куда же их еще расширять?! Десятая статья договора все завершает, хотя она не последняя: И мы опять должны были улыбаться… Тянем время, возражаем против кабального договора. Дайренская конференция продолжается много недель.

Наконец господин Мацусима сказал:. Мы решили — нет. В кулуарах, как бы между прочим, председатель японской делегации сказал:. Вам это ничего не говорит?

Да, нам многое говорили слова японца. И все же на дайренской конференции мы сказали Мацусима — нет. Как и следовало ожидать, японцы пошли ва-банк. Началось наступление меркуловской армии.

Лозунг — возвращение России к монархии. Прикомандирован к штабу Блюхера. Сводки о боевых действиях тяжелые. В начале декабря белые заняли Иман, 23 декабря они взяли Хабаровск, через три дня продвинулись вперед еще на километров. Только здесь удалось приостановить наступление Меркулова. Пока единственная наша выгода заключается в том, что белые ведут наступление не широким фронтом, а вдоль железной дороги. Здесь, среди разрозненных записей доктора Микулина, лежала копия донесения Блюхера в Москву.

Командующий Народно-революционной армией сообщал:. Переход в наступление Меркуловым начат при несомненном содействии и поддержке японцев, выражающемся в широком снабжении каппелевцев оружием и создании благоприятных условий как в подготовке, так и в самом наступлении.

Такой резкий сдвиг японцев в пользу Меркулова является результатом наших неудач в Дайрене. Непримиримость нашей позиции и отказ удовлетворить японские требования экономического характера, имеющие цель принудить нас к уступкам и оправдать в Вашингтоне пребывание своих войск в Приморье.

В случае успеха наступления и расширения территории Меркулова — получить от него экономические преимущества, которых не добились от нас. Кроме того, по источникам, не доверять которым нет основания, Франция пытается создать в Приморье базу для будущего наступления на Советскую Россию, для чего домогается от Японии согласия на образование в Приморье общероссийского правительства из эмигрировавших крупных русских политических фигур, находящихся сейчас в Париже, и переброску будущему правительству врангелевцев.

До окончательного разрешения этого вопроса с Японией Франция, по-видимому, пока решила поддерживать Меркулова, устроив ему заем в десять миллионов рублей через Гонконгский банк. Это установлено перехватом радиотелеграммы и некоторыми намеками членов японской делегации в Дайрене. Изложенное показывает, что начавшееся наступление происходит при молчаливом согласии Японии, всего консульского корпуса во Владивостоке и широком снабжении оружием со стороны японцев.

Находился в передовых частях. Бой шел жесточайшего напряжения. Двое суток лежали под огнем на снегу, на закаменевшей от мороза земле. За все годы партизанской борьбы такого еще не бывало. Казалось, что все это сверх человеческих сил. И все же сломили белых! Из Владивостока прибыл доверенный человек. Докладывал на военном совете, потом до утра сидели вдвоем и говорили. Японцы объявили, что эвакуируют свои войска до октября.

Приамурское правительство перестало существовать. Последним правителем Приамурья стал царский чиновник генерал Дитерикс. Величает себя воеводой, а войска свои называет земской ратью, как в старину на Московской Руси.

С ним уже никто не считается…. Руднев, тот самый, что назвал себя представителем уходящей, но еще не ушедшей России, носится теперь с идеей основать на дальнем севере, в недосягаемой камчатской глуши, факторию царской России. Нечто подобное заповеднику, под охраной каппелевцев, семеновцев, японцев.

Возглавить монархистскую колонию должен один из представителей дома Романовых. Он упрекал Романовых, что они после революции вот уже шестой год сидят в заграничном парижском уюте и палец о палец не желают ударить в войне с большевиками… Хотят, чтобы трон им преподнесли, как хлеб-соль на вышитом полотенце. Дальше Руднев развивал мысль: Флота у красных не будет, его потопят или угонят японцы, а бескрайними пустынными землями ни летом, ни зимой туда не добраться. Проекты Руднева распространялись дальше.

В Петропавловске построят судоремонтный завод — оборудование увезут из Владивостока. Погрузят на пароходы и увезут. Поначалу станут заниматься ремонтом, строить маленькие корабли. Строил же Петр Великий первый российский флот на пустом месте… Жители нового российского государства займутся рыболовством, станут бить морского зверя, добывать пушнину, торговать с соседними странами.

Аляска и порт Хакодате не так далеко от Петропавловска. Будущую монархическую колонию Российской империи Руднев называл новоявленным градом Китежем. Но как ни бредово выглядит эта идея, японцы поддерживают создание недосягаемого белоэмигрантского государства. Они как-никак норовят задержаться в Приморье. Град Китеж для них готовая военно-морская база. Пока дело кончилось тем, что приморский воевода генерал Дитерикс отправил две делегации: Сегодня войска Уборевича вступили во Владивосток.

Я был в городе несколькими днями раньше. Наши части заняли порт, когда последний японский пароход вывозил последние императорские войска из советского Приморья. Интервенция кончилась, последние иностранные солдаты покинули нашу страну. В порту собралось много народу, никто не скрывал своей радости.

Всюду флаги — и ни одного японского, ни одного царского на всем просторе Советской страны! В меркуловском правительстве служил он управляющим делами. Белые так и не создали на Камчатке свой монархический град Китеж, перецапались друг с другом, не сошлись — кому править, кому рыбачить… И японцы отказались от них, им было не до того. Вспомнился тост адвоката в Верхиеудинске — за скорейший отъезд японского полковника Изомэ.

Может быть, полковник Изомэ тоже уплыл на последнем пароходе. Отъезд его действительно вызвал большую, кипучую радость. Но и Руднев исчез, видимо, бежал в Китай. Вот ведь какие бывают перипетии в истории. На днях и я уезжаю. Со мной согласились — отпускают на медицинскую научную работу. Получил назначение в эпидемиологическую станцию. Мы прогнали врагов со своей земли, теперь я хочу избавить мир от болезней, от всего, что приносит горе.

Скажу иначе — хочу участвовать в этом, чтобы сделать людей счастливыми. Ведь ради этого мы столько лет не выпускали из рук винтовок. Теперь вместо стереотрубы — микроскоп! Если бы события, как люди заполняли анкеты, если бы их записывали, как новорожденных, в метрические книги, мы бы точно могли знать их даты и место рождения… Тогда легче было бы сохранить в памяти человечества минувшие события, проще было делать из них выводы, извлекать уроки, не допускать трагических повторений….

Первая мировая война началась в Сараеве с пистолетного выстрела в наследника австрийского престола эрцгерцога Фердинанда… Нацистская провокация на радиостанции в Глейвице положила начало второй мировой войне… Война Японии против Китая вспыхнула на поэтичном мосту Лугоуцяо, а события в Маньчжурии начались с таинственного убийства маршала Чжан Цзо-лина на перекрестке двух железных дорог под Мукденом….

Смерть маршала Чжан Цзо-лина долго оставалась глубокой тайной, до тех пор, пока, через много лет, к этой тайне случайно не приобщился маленький японский чиновник, служащий военного интендантства по имени Тейчи Иосимара. Ничего не говорящее имя! В свои сорок семь лет Тейчи все еще оставался только капралом японской армии, хотя в таком возрасте иные военные командуют армиями, становятся министрами… Тейчи служил в интендантстве, заведовал складом и занимался тем, что получал и выдавал канцелярские принадлежности сотрудникам военного министерства.

Он знал толк в качестве тончайших кистей, определял на глаз твердость каменных дощечек для растирания туши, разбирался в системах пишущих машинок… На его бумаге, его кистями, тушью и чернилами писались реляции о награждении, приказы и доклады. Но Тейчи не имел касательства к тайнам, что были изложены на листах бумаги, на бланках, проходивших годами через его руки. Среди подданных ему канцелярских товаров Тейчи Иосимара чувствовал себя императором.

Конечно, у него и в мыслях не было сравнивать себя с божественным Хирохито, жившим во дворце в центре города, за каменной стеной, близ Хибия-парка. Тейчи сам был верноподданнейшим слугой своего императора. Каждый день, проходя на работу мимо дворца, он почтительно снимал головной убор и низко кланялся в его сторону, хотя за стеной и деревьями не видел даже дворцовой крыши.

Маленький чиновник Тейчи не проводил никаких аналогий между собой и божественным императором, упаси бог! Он просто всю жизнь играл в правителя неведомой страны, населенной людьми-вещами, наделял их аристократическими чинами, званиями. Он проявлял симпатии к одним и недолюбливал других. Разве сравнится с такими представителями древнего рода холодная и сухая, болтливая пишущая машинка!

Тейчи находил удовлетворение в подобной игре, иначе где бы ему выдержать тридцать лет жизни под землей, в глубоком подвале военного министерства… Создаваемые иллюзии помогали ему жить. Каждое утро он спускался по крутой лестнице в свое царство и возвращался домой поздним вечером. Зимой в это время на улицах было темно.

Он жил, как его подданные, без событий. Но вот случилось так, что склад с давяще низкими потолками неожиданно для Иосимара перевели в другое помещение, где до этого хранили секретный архив военного министерства. Для архива нашли более надежное помещение. Капрал Иосимара остался доволен осмотром новых владений — здесь было где расселить подданных.

Вскоре он перебрался сюда с канцелярским имуществом и благоговейно перенес из старого помещения полевой алтарь, перед которым он молился предкам, установил его в глубине склада. Говорили, что алтарь сохранился еще с русско-японской войны, но так ли это, Тейчи не знал. Склад уже больше недели пребывал на новом месте, когда Тейчи, расхаживая в одиночестве вдоль стеллажей, вдруг обратил внимание на незнакомую папку. Тейчи поднял папку, и его сразу ошеломила надпись: Иероглифы поплыли у него перед глазами.

Вопреки предупреждающей надписи, Тейчи не отложил ее в сторону, но раскрыл папку и начал читать… Никогда в жизни Тейчи не испытывал такого вязкого страха, как в эти мгновения.

Близорукими глазами он пробежал столбцы иероглифов, и первым его порывом было ринуться со всех ног вверх по лестнице, подбежать к любому офицеру из министерства и сказать, нет — закричать, как кричат о пожаре: Он ее не читал! Иосимара сделал несколько торопливых шагов к выходу и растерянно остановился: Ведь прошло уже больше недели, как он переселился в этот подвал… Сразу начнется следствие. Кемпейтай не станет шутить. Конечно, его первым делом уволят со службы, отправят на фронт.

Это бы еще хорошо. Его просто убьют те, о ком упоминается в папке: Доихара, Томия, Кавамота… Они еще живы, эти люди, и они не потерпят, чтобы остался живым капрал Тейчи Иосимара, который случайно узнал их тайну… Нет, нет! Никто на свете не должен знать, что Иосимара видел эту злосчастную папку… Но что же делать?! Был конец рабочего дня, и капрал решил спрятать папку под стопу бумаги на полу.

Потом он подошел к алтарю и начал молить Будду, чтобы он наставил его на путь, подсказал, что делать с этой страшной папкой. Но лицо каменного Будды оставалось бесстрастным. Дома Тейчи ничего не сказал жене — не женского это ума дело. Он сразу же улегся спать, сославшись на усталость. Жена, конечно, начала расспрашивать — здоров ли Тейчи, но он притворился, что заснул, а сам всю ночь не сомкнул глаз, ворочаясь на жесткой циновке.

Утром встал разбитый, с помятым лицом, будто выпил бочонок саке. На службе его встретил помощник — услужливый молодой парень, спросил: Он так плохо выглядит… Тейчи поблагодарил за внимание, прошел мимо, скосив глаза на стопу бумаги: На душе хоть чуточку полегчало. Парня он с утра послал за товарами и снова остался на складе один. Капрал тщательно запер дверь и вытащил папку.

Конечно, лучше всего ее уничтожить, сжечь, но как вынести ее из военного министерства, которое день и ночь зорко охраняют солдаты? Дежурный заглядывает в каждую сумку, открывает каждый портфель. Холодный страх снова охватил Тейчи Иосимара. Он мучительно искал выхода и не находил. Глаза блуждали по стенам подвала, по стеллажам, на которых спокойно возлежали его подданные.

Капрал в мыслях послал благодарственную молитву Будде. Это всевышний просветил его недостойную голову! Иосимара так и поступит, как подсказывает Будда: Больше месяца не притрагивался Тейчи Иосимара к серой папке, на которой стояли предостерегающие иероглифы.

Воспоминание о папке больше не вызывало холодной рези в желудке, но ощущение страха до конца не оставляло капрала Иосимара. И странное дело — серая папка с ярко-красной надписью влекла к себе Тейчи Иосимара, как скалистая бездна притягивает самоубийцу. Его не удовлетворяло знание полутайны, Тейчи хотел теперь знать все. И вот, вздрагивая, он извлек папку из тайника, вынес ее ближе к свету и начал читать…. Содержание первых страниц Тейчи уже знал, а дальше он увидел императорский рескрипт, скрепленный собственной печатью Хирохито.

Сын неба благосклонно разрешал полковнику Доихара поступить на службу в китайскую армию. Иосимара ничего не понял — почему это еще пятнадцать лет назад японскому полковнику дано было всемилостивое разрешение служить у китайцев? Загипнотизированный императорской печатью, капрал, почтительно склонившись в традиционном поклоне, с благоговением разглядывал знак сына неба. Но в это время на лестнице послышались шаги. Тейчи поспешно захлопнул папку и водворил ее на место. С тех пор, едва позволяла обстановка, Тейчи Иосимара доставал запретную папку и читал, перечитывал ставшие уже знакомыми страницы секретнейших документов.

Маленький, безвестный капрал из военного интендантства владел огромной, могущей задавить его государственной тайной. Под Новый год, когда все японцы украшают свои жилища — дворцы и убогие хижины, Тейчи решил обновить какемоно, старые пришли в ветхость. Это бумажные полосы с рисунками, изречениями древних, что развешивают на стенах жилищ. Тейчи выбрал лучшую кисть, нежную, как дуновение ветра, тщательно растер тушь, нарезал бумажные полосы и принялся за работу.

Кисть послушно выводила красивые линии, Тейчи был доволен своей работой, и вдруг ему захотелось написать еще одно какемоно: Острое чувство страха Иосимара испытал снова года через три после того, как он нашел забытую папку.

Это было уже после того, как на Хиросиму и Нагасаки упали атомные бомбы американцев. Император объявил о капитуляции, а вскоре в военное министерство нагрянули американские солдаты.

Они бродили по всем этажам, пришли и в подвал. Он разговаривал с ними, высоко задирая голову. Один из них хорошо говорил по-японски, он спросил — есть ли здесь военные документы.

Капрал исчез за колонной, где теплился огонек свечи на алтаре, и возвратился с папкой, перепоясанной красными, предостерегающими иероглифами. Белый здоровяк едва взглянул на папку и передал другому. Тот сунул ее в мешок, будто ничего не стоящую вещь. Крестьяне на сельском рынке с большим уважением кладут грошовые покупки в свои корзины… Иосимара обиделся. Опасная тайна, которую он так долго хранил, которая вызывала леденящий трепет в душе, не произвела на солдат никакого впечатления.

В душе Тейчи мелькнуло сожаление, что он отдал папку. Тейчи хотелось объяснить этим чужим, безразличным солдатам, что было у них в руках. Он перекинул мешок через плечо, сказал что-то товарищу, они засмеялись и вышли. Наемный китайский солдат Чан Фэн-лин, что служил в личной охране убитого маршала, не знал о тайных событиях, которые предшествовали событиям в Мукдене.

Да солдат Чан и не обременял себя раздумьями по поводу случившегося — у каждого человека своя судьба, будь то великий маршал или бедный рикша….

В то лето Чан работал на маковых плантациях у хозяина Вэя. В дебрях Северной Маньчжурии, среди глухих сопок, можно было бы без особого риска заниматься этим доходным промыслом. Что касается Вэя, ему и рисковать не приходилось — опиеторговец умел ладить с чиновниками ямыня, блестящие серебряные даяны надежнее всяких сопок укрывали от чужих взглядов поля белых маков.

Из маков потом делали, тоже тайно, наркотики — опиум, героин, то самое дурманящее зелье, от которого так строго предостерегал Чана его старый отец. Осенью, когда собрали урожай, скупой Вэй рассчитался с батраками.

Вообще-то заработок был скудным, но Чан никогда еще не держал в руках такого богатства. Он все рассчитал — отложил деньги на дорогу, на еду, остальные зашил в матерчатый пояс и пешком пошел в соседний город, где проходила железная дорога. Теперь Чан снова вернется в Шаньси, в деревню, увидит отца, мать, маленькую Сун, с которой его обручили еще мальчишкой… Чана влекли заболоченные рисовые поля, с их влажными испарениями в знойные летние дни.

Конечно, дома нет ни единого му собственной земли, но когда есть деньги, можно арендовать ее у тухао, что живет над озером за деревней… Потом он женится на маленькой Сун, приведет ее в свою фанзу….

Из сопок Чан пришел утром. Он потолкался на вокзале среди отъезжающих — узнал, что поезд будет только на другой день. До вечера он проспал у реки и теперь бесцельно бродил по улочкам незнакомого города. В дверях бесчисленных лавочек сидели невозмутимо солидные торговцы в черных халатах, на которых были нашиты красные иероглифы — знаки принадлежности к купеческой гильдии. Они лениво тянули зеленый чай из фарфоровых чашечек либо курили тонкие длинные трубки.

Над улицей стоял неумолкаемый гомон… Здесь каждая профессия имела свой голос, свое звучание. Перекрывая уличный шум, резкими павлиньими голосами кричали рикши. Они продирались сквозь толпу со своими колясками и неистово трезвонили велосипедными звонками, прикрепленными под рукой на оглоблях. Бродячие парикмахеры лязгали щипцами, зазывая прохожих постричься. А монахи звали к себе, бормоча бесконечные молитвы.

С противоположной стороны улицы доносились удары гонга лудильщика, дребезжали трещотки торговцев посудой и домашней утварью. Где-то позванивал в колокольчик продавец риса. Его монотонный голос напоминал крик ночной птицы. Чан предпочел бродячего торговца. Съев рис, приправленный острым соусом, он вернул миску и пошел дальше. На улицах загорелись цветные фонарики, толпа стала гуще. Чан поглазел на фокусников, акробатов и почувствовал усталость.

Где бы теперь заночевать? Пожалуй, вон там, у моста, самое удобное место. Здесь-то, на свою беду, Чан и познакомился с разбитным подмастерьем, который тоже оказался шаньсийцем, хотя говорил совсем не так, как говорят в Шаньси. Земляк работал резчиком деревянных фигурок. Он тут же вытащил одну из кармана: Чану понравился деревянный бог плодородия — добродушный старик с заплывшими глазками, толстым животом и большой рыбой под мышкой.

Он, может, и купил бы божка, но побоялся показать деньги чужому человеку. Но резчик не огорчился: Чан рассказал земляку, что был на заработках в сопках, завтра едет домой. Земляк будто пропустил это мимо ушей. Он предложил Чану побродить вместе, обещал повести его в дешевый увеселительный дом, это ничего не будет стоить, хозяйка дома — его знакомая.

Заночуют они в мастерской, все же лучше, чем спать под мостом…. Узенькие грязные улочки привели их на площадь, запруженную народом. Миновав площадь, земляки вышли к окраине города. В стороне осталось темное строение пагоды с тонкими приподнятыми углами кровли. На остывающем небе силуэт пагоды казался многоголовым буйволом с острыми кривыми рогами.

Улочки становились все неуютней, бедней. Спутник Чана уверенно шел вперед, болтал обо всем, что приходило на ум. Опять вышли на реку, пошли вдоль берега, мимо ветхих сампанов, качавшихся на воде. В сампанах еще не спали, люди сидели у жаровен с тлеющими углями — к ночи становилось прохладно. Они вошли в большую низкую комнату.

Вдоль стен Чан увидел нары, разгороженные, будто стойла, невысокими переборками. На грудах тряпья сидели девчонки — по одной в каждом стойле, а в глубине нар, разметавшись, спали большеголовые худые дети. Новых посетителей встретила слащаво гостеприимная женщина, насквозь пропахшая приторными благовониями. Она привела их в другую, более тесную комнату, где в клубах табачного дыма сидели на циновках полураздетые люди, пили ханшин, играли в карты, в кости.

Хозяйка нашла свободное место, расстелила циновки, принесла ханшин, кусочки вяленой, остро пахнувшей рыбы, вареный бамбук и поставила все это на низенький столик.

Чану стало не по себе — сколько же это будет стоить? Резчик успокоил — почти даром. А хозяйка продолжала хлопотать вокруг них, улыбалась, кланялась.

Тут, в грязном притоне, Чан впервые за свою жизнь ощутил, что за ним ухаживают, оказывают ему внимание. От выпитой водки закружилась голова. Приятель захмелел еще больше; склонившись к Чану, он сказал ему на ухо:. Курильщик — конченый человек. Он терпеть не мог, когда начинали обидно подшучивать над его шаньсийским происхождением, будто и в самом деле в Шаньси живут одни скупцы.

В самом деле, а что, если попытать счастья. Про карты отец ничего не говорил… Несколько лишних даянов всегда пригодятся в деревне…. Сначала играли в кости. Чан осторожно выкидывал на стол гладкие, отполированные черные палочки. На столе перед Чаном выросла стопка серебряных монет. Хозяйка все так же радушно угощала гостей ханшином, подносила еду. Чан не возражал — теперь он может и заплатить.

Вскоре перешли на карты. Голова все тяжелела, мысли путались, но одна мысль неотступно сверлила мозг: Чан проигрывал и выигрывал снова, потом опять проиграл и потянулся к поясу. Нащупал монеты, разорвал нитку. Словно в тумане плыли лица игроков.

Стол делался все шире, потом превратился вдруг в рисовое поле. Через поле, погружая ноги в жидкий ил, шла мать, улыбалась ему, что-то говорила, но слов не было слышно. Очнулся Чан утром на берегу зловонной реки. Пахло илом и сыростью. Он тяжело поднялся, непонимающим взглядом посмотрел кругом.

Болела голова, ломило разбитое тело, будто всю ночь его колотили бамбуковыми палками. В вывернутых карманах, в матерчатом поясе не осталось ни одной монеты. Исчез и разбитной подмастерье, земляк из Шаньси. А может быть, резчик никогда и не был в Шаньси…. Чан бросился искать ночной притон — но куда там! Фанзы походили одна на другую, а жители встречали его недружелюбно — одни угрозами, другие откровенным смехом, да еще грозили позвать полицию. Конечно, поезд давно ушел, потому что солнце стояло высоко над рекой.

Да если бы и не ушел, все равно ехать не на что. Терзая себя за опрометчивость, он брел по городу, но теперь уже без гроша в кармане. Не мог купить даже плошку риса. Рассеянно, безразлично шагал он по улице, когда его внимание привлекла странная процессия. Впереди бежали два солдата и расталкивали толпу. Следом за ними ехал на рикше какой-то военный и громко, что есть силы, бил в барабан, который стоял между коленями. Когда человек переставал бить в барабан, рикша и бегущие впереди солдаты останавливались.

Человек в военной форме что-то громко говорил окружавшим его зевакам. Процессия приблизилась, и Чан услышал, что военный на все лады расхваливает доблесть великого маршала Чжан Цзо-лина и зазывает всех желающих поступать в солдаты. Вербовщик обещал сытую и беззаботную жизнь в армии Чжан Цзо-лина. Позади рикши, не отставая от его коляски, теснились добровольцы — десяток людей разного возраста, от щуплых подростков до стариков. Процессию замыкала толпа зевак, которая с улюлюканьем бежала за повозкой военного зазывалы.

Через несколько дней Чан получил солдатскую форму, а через несколько месяцев оказался в отряде, охранявшем самого маршала Чжан Цзо-лина. В то утро поезд маршала Чжан Цзо-лина приближался к Мукдену.

За окном уже мелькали пригородные фанзы. Чан потянулся к верхней полке за своим ранцем, как вдруг раздался оглушительный грохот взрыва. Резкий толчок бросил солдат на пол. Несколько секунд стояла мертвая тишина, огласившаяся тут же стонами и криками. Начальник охраны скомандовал выходить из вагонов, но солдаты и без его команды бросились к выходу. Поезд стоял под мостом, через который тянулась колея другой железной дороги.

Было еще очень рано, и между шпалами на мосту просвечивали узкие полоски нерезкого света. Мост снизу походил на старую циновку, висевшую у них в казарме перед отхожим местом. Вагон, в котором ехали солдаты, сошел с рельсов, а передний, вздыбившись, лежал на боку, и в полу зияла большая пробоина. Из нее свешивался убитый человек в маршальской форме, кровь заливала его лицо. Все это только позже восстановилось в памяти Чана, сейчас ему было не до того, чтобы разглядывать убитого.

Из-за насыпи кто-то стрелял по вагонам, солдаты повалились на землю, стали недружно отвечать, но в кого стреляли, не видели…. Когда выстрелы стали затихать, солдаты охраны поднялись на железнодорожную насыпь. Чан своими глазами увидел, как несколько человек в военной форме, пригнувшись, убегали к соседним фанзам. Они вскоре исчезли в зарослях гаоляна, но Чан уверен, что это были японские солдаты. Стрельба кончилась, и теперь китайские солдаты разглядывали свой поезд, потерпевший крушение.

Из расщепленного вагона через пролом в полу выносили убитых, раненых. Их клали на траву рядом с полотном железной дороги. Сказали, что среди убитых маршал Чжан Цзо-лин, которого они охраняли. Чан вспомнил, что видел его, когда выбегал из вагона.

Вскоре пришли машины, увезли убитых, а солдатам приказали идти пешком в казармы, через весь город…. Маршала Чжан Цзо-лина хоронили торжественно. Ему воздавали почести, которые он заслужил. Сейчас никто не вспоминал о далеком прошлом этого человека. Когда-то Чжан был главарем шайки хунхузов, обычной шайки дорожных грабителей. Но он оказался более ловким и предприимчивым, чем другие хунхузы. В русско-японскую войну Чжан несколько видоизменил свою профессию — пошел на службу к японцам.

Он бродил по тылам русских войск в Маньчжурии, грабил обозы, нападал на мелкие гарнизоны, стрелял из засады по войсковым колоннам и снова исчезал в маньчжурских сопках. За это японцы хорошо ему платили. Через десять лет он стал губернатором Фыньтяньской провинции, а еще через несколько лет — главнокомандующим армии умиротворения страны, объединившей силы китайской контрреволюции. В его войска входили японские части, и власть маршала распространилась далеко за пределы Маньчжурии — южнее Великой китайской стены.

До недавних дней резиденция маршала находилась в столице Китая — Пекине. Под натиском гоминдановских войск Чжан вынужден был покинуть столицу, уйти под защиту Квантунской армии дружественной ему Японии. Гроб с телом маршала Чжан Цзо-лина покоился на артиллерийском лафете, и упряжка армейских коней тянула лафет через город, запруженный толпами любопытных.

Маршалу отдавали последние почести. В скорбном безмолвии за лафетом шествовали друзья покойного. Рядом с сыном маршала, молодым Чжан Сюэ-ляном, похожим на подростка, впервые надевшего военную форму, шел подтянутый и бесстрастный барон Хаяси, глава официальной японской делегации и личный представитель премьер-министра генерала Танака. Длинноусый барон Хаяси тоже имел генеральский чин, но на этот раз он был в штатском. Черный цилиндр церемониймейстера двора его величества возвышался над военными фуражками цвета хаки.

По другую сторону от молодого Чжан Сюэ-ляна шагал военный советник его покойного отца — генерал Нанао, сотрудник японского генерального штаба. А позади, почтительно отступив на полшага и придерживая рукой блестящую саблю, следовал адъютант советника — полковник Доихара… Был здесь командующий Квантунской армией, офицеры его штаба, и среди них капитан Кавамота, тоже прибывший выразить соболезнование сыну маршала по поводу тяжелой утраты.

И совсем уже где-то сзади, в последних рядах провожающих, забыв давние распри, шествовали рядом представители российской эмиграции — черноусый атаман Семенов и глава недолговечного Приморского правительства — старший из братьев Меркуловых, ставший поставщиком мяса для Квантунской армии. Штаб Мукденской армии утверждал это более категорично: Соболезнование подписал начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Сайто.

Он тоже шел за гробом правителя Маньчжурии. И только один человек, который по своему положению должен бы присутствовать на похоронах, не участвовал в траурной церемонии. Это был Окава Сюмей — председатель правления директоров акционерной компании Южно-Маньчжурской железной дороги.

Он не пришел, сославшись на болезнь. Говорили, что на него повлияло то обстоятельство, что злодейское покушение произошло как раз в том месте, где руководимая им Южно-Маньчжурская дорога пересекает колею, идущую из Пекина. Но Окава Сюмей все же незримо присутствовал на похоронах. Когда процессия медленно текла по городским улицам и гроб, установленный на лафете, плыл мимо здания всемогущей акционерной компании, Окава, стараясь быть незамеченным, осторожно подошел к открытому окну своего кабинета и глянул вниз.

Он стоял, укрываясь за шторами, и с улицы его никто не видел. Это был сорокалетний японец, высокий, худой, с острым кадыком, выступающим над крахмальным воротником. Хрящеватый нос придавал хищное выражение его лицу.

Но самым характерным в облике председателя директората были его глаза, прикрытые толстыми, как увеличительные стекла, очками. Сквозь эти линзы на мир глядели два расплывчатых, коричнево-темных трепанга. Когда Окава снимал очки, трепанги исчезали, и на их месте появлялись небольшие глазки с острыми, сверлящими зрачками.

Подтянутый, элегантный, одетый в европейский костюм, он выглядел преуспевающим и самонадеянным человеком. Окава сменил очки на театральный бинокль и снова взглянул на процессию. Закрытый гроб, рыжие крупы лошадей, натянутые постромки, колышущиеся фуражки военных и среди них черный высокий цилиндр — все это сразу приблизилось к распахнутому окну кабинета. Окава разглядывал в бинокль мальчишеское лицо сына маршала — Чжан Сюэ-ляна. Сын покойного маршала недавно окончил военную школу в Японии, но это еще ничего не значит — в Китае умеют быстро менять свои симпатии.

Окава уже знал, что Чжан Сюэ-лян стал властителем трех Восточных провинций вместо своего отца. На чьей стороне он будет теперь? На плакате в состав трех Восточных провинций он включил советский Владивосток, советское Приморье, Внешнюю Монголию… И всюду на карте крупными иероглифами было написано: Окава Сюмей криво усмехнулся: Чжан цзо-лины и фын юй-сяны дерутся друг с другом и поглядывают на русский север.

Процессия миновала особняк Южно-Маньчжурской компании. Шествие замыкали пушки, которые должны были стрелять, когда гроб Чжан Цзо-лина станут опускать в могилу.

Сквозь стекла на мир глядели два расплывчатых, бесформенных трепанга…. Он не стремился к высоким постам и кроме председательства в директорате занимал лишь скромную должность руководителя Института исследования Восточной Азии. Но этот человек, с неприятной и вызывающей внешностью, стоил два с половиной миллиарда иен!

Именно столько японских денег было вложено в Маньчжурию, и управлял этими капиталами Окава Сюмей. В его распоряжении находилась не только Южно-Маньчжурская железная дорога, тянувшаяся через всю страну на тысячу километров.

Акционерное общество, именуемое длинным, как рельсы, названием: В кабинете начальника штаба или командующего армией Окава Сюмей бывал частым гостем. Правление общества Южно-Маньчжурской дороги располагалось в Токио. Там, собственно говоря, находилась главная резиденция Окава, за которой стояли промышленные круги Японии. Но в Маньчжурию он наезжал часто и проводил здесь немало времени. Однажды он позвонил Сигеру Хондзио, потомственному самураю, начальнику штаба Квантунской армии. Этому генералу можно было доверять.

Окава близко знал его по генеральному штабу. Директор только что приехал из Токио. Был еще капитан Кавамота, человек решительных взглядов, на которого особенно рассчитывал Окава. Хозяйка принесла еду, поставила фарфоровые графины с горячей саке, позвала хостас — предупредительных девушек, чтобы обслужить гостей за столом.

Но Окава нетерпеливым жестом отослал их назад. Они удобно сидели на циновках, в просторных кимоно, которые не сковывают движений, не то что европейский костюм или грубая военная форма.

Он все чаще поглядывает в другую сторону. И это не то чтобы вызывало у нас тревогу, но… капиталы как кокон шелкопряда, они должны пребывать в полном покое, иначе не получится нити… Я не хочу, чтобы наши акционеры лезли к нам в окна за собственными вкладами, как это было в Тайваньском банке.

Вы согласны со мной, Хондзио-сан? Директор акционерного общества говорил цветисто, образно и несколько витиевато. Недавний финансовый кризис, разразившийся над Японией, как тайфун, как землетрясение, пошатнул экономику островной империи.

Кризис не нарушил управления кораблем Южно-Маньчжурской дороги, корабль достаточно мощный и опирается на силу всего государства. Хондзио-сан, вероятно, известно, что половина акций компании принадлежит правительству, тем не менее экономический шторм порвал снасти, поломал надстройки этого непотопляемого корабля. Директору Южно-Маньчжурской дороги стоило громадных усилий сохранить доверенный ему корабль.

Больше нельзя допускать таких потрясений. Генерал Хондзио слушал внимательно. Его суровое лицо ничего не выражало — только сдержанное внимание. Разница только в том, что одни придерживаются английской или американской, другие, как Чжан Цзо-лин, прояпонской ориентации. Все с большей неохотой он предоставляет Японии привилегии в торговле, промышленности, в приобретении собственности на землю. Впрочем, об этом лучше, чем кто другой, знает капитан Кавамота из разведывательного отдела генштаба.

Военные его успехи тоже не блестящи. В районе Шанхайгуаня мы вынуждены создать укрепления, чтобы не допустить в Маньчжурии драки между китайскими генералами.

Не исключена возможность, что нам придется подсказать хунхузу переехать из Пекина в Мукден, а войска его разоружить. Нам известно, что хунхуз тайно встречается с каким-то ловким американцем. Япония — первое государство, созданное божественным провидением, и потому она должна господствовать над всем миром. Такова божественная миссия страны Ямато.

Я говорил об этом, когда японские войска были в Сибири, и сейчас говорю об этом в Маньчжурии… Коляска императора не может объезжать гусеницу, которая переползает дорогу. Вы поняли меня, Кавамота-сан? Он сейчас в резерве генерального штаба. Разговор становился все более обнаженным. Впрочем, на это, возможно, повлияла саке — обычно рисовая водка вызывает мужчин на откровенные разговоры….

Доихара занял скромную должность адъютанта японского советника при штабе правителя трех китайских Восточных провинций генерала Нанао. До издания императорского рескрипта Доихара числился сотрудником второго, или разведывательного, отдела японского генерального штаба…. Прошло еще три месяца… Военные события осложнились. Войска Чжан Цзо-лина с боями отходили в Маньчжурию за Великую китайскую стену. Маршалу пришлось оставить древнюю столицу и переехать в Мукден — так подсказали ему в штабе Квантунской армии.

Ночью, чтобы не вызывать толков, специальный поезд маршала Чжан Цзо-лина отбыл из Пекина. На платформе пекинского вокзала маршала провожали военный советник генерал Нанао и его адъютант Доихара. Советник задерживался по неотложным делам в Пекине и рассчитывал выехать в Мукден следующим поездом. Когда сигнальные огни на последнем вагоне маршальского поезда исчезли во мраке ночи, Доихара послал телеграмму в Мукден в адрес оптового торговца зерном. В телеграмме было несколько слов:. Это означало — маршал Чжан Цзо-лин едет в третьем вагоне.

Как только капитан Кавамота получил эту телеграмму, он приказал действовать. Перед рассветом следующего дня все были на месте. Капитана Кавамота сопровождал капитан Удзуки и несколько минеров из двадцатого саперного батальона, вызванных сюда из Кореи. Усиленный заряд установили под мостом, на перекрестке железных дорог.

Кавамота поднялся на железнодорожную насыпь и долго всматривался в сторону, откуда должен был прийти поезд. Но было еще темно, и в бинокль различались только неясные силуэты телеграфных столбов да уходящие вдаль рельсы.

Когда наступил рассвет, Кавамота услышал нарастающий грохот. Он поднял руку и так стоял с поднятой рукой, продолжая следить немигающим взглядом за поездом, который на большой скорости приближался к мосту… Вот третий вагон поравнялся с зарядом.

Кавамота резко опустил руку. Тяжелый взрыв потряс тишину. Огонь, пыль, дым взметнулись в небо, и железный скрежет слился с затихающим эхом взрыва. Саперы начали отходить, но здесь вспыхнула перестрелка. Кавамота уже успел отбежать в заросли гаоляна, но должен был вернуться и приказал прекратить стрельбу. Вскоре все собрались на дороге у грузовика.

Капитан пересчитал людей — все десять в сборе. Кавамота вскочил в кабину, солдаты и капитан Удзуки — в кузов. Сделав большой крюк, военный грузовик въехал в город с другой стороны. При дворе императора многим оставались неясны события, связанные с гибелью маршала Чжан Цзо-лина. Однако последний член Генро , старейший из старейших советников императора принц Сайондзи, в те дни записал в своем дневнике:.

Никому этого не говорят, но не виновата ли здесь японская армия? Волей-неволей пришлось премьеру Танака доложить обо всем императору. В личной аудиенции он сказал, будто раздумывая, но за этим раздумьем генерал скрывал свое личное отношение к событиям.

В связи с этим я сегодня отдал военному министру распоряжение произвести расследование. Военный министр выслушал указание премьера. Невозмутимо и вежливо он ответил:. По пути из резиденции премьер-министра он заехал в генеральный штаб, взволнованный, теряющий спокойствие, сказал генералу Койсо — благоразумному Койсо, как его называли:.

Премьер-министр только что сказал об этом. Он желает выглядеть ясновидцем и предполагает, что смерть маршала — дело военных. Премьер Танака оказался между двух огней. Его противники поспешили воспользоваться сложившейся обстановкой. Он был хорошим надежным слугой, но у него не было имени… Когда хозяевам требовалось позвать своего слугу, они ударяли в ладоши или восклицали: Хей жил в семье Гиити Танака много лет, к нему привыкли, так же как к попугаю, сидевшему на металлической жердочке возле окна.

Однако, в отличие от попугая, с его ядовито красно-зеленым оперением, Хей был совершенно бесцветен. Он носил чесучовую курточку с маленьким стоячим воротником, такие же кремово-серые широкие штаны и мягкие туфли. Хей никому не докучал своим присутствием, он бесшумной тенью появлялся мгновенно, по первому зову, сопровождая свое появление сдержанно вежливым кивком головы. Казалось, Хей постоянно дежурит за ширмой и только того и ждет, чтобы его позвали. Его лицо, тщательно выбритая голова и тонкие руки были коричнево-желтого цвета, будто долго варились в бобовом соусе.

Никто не знал возраста Хея, так же как не знали прошлого безотказного и преданного слуги. Конечно, раньше у Хея было имя, но его давно забыли, так же как забыли и то, что он когда-то жил на Формозе. Глава семейства Гиити Танака в минуты снисходительно-добродушного настроения сравнивал Хея с бонсай — изящной карликовой сосной, украшавшей гостиную.

У деревца был коричнево-соевый ствол, застывший во времени. В дом Танака бонсай перешло от деда и десятки лет оставалось все таким же миниатюрным, живым, но закаменевшим. Хей исправно убирал дом, поддерживая идеальную чистоту, стирал, подавал к столу, иногда готовил, с любовью копался в декоративном саду и, конечно, содержал в должном порядке изящное маленькое строение в глубине сада, в тени больших криптомерий.

Сюда от дома вел легкий, крытый помост, чуть приподнятый над землей, чтобы в ненастную погоду не замочить ноги. Уборная эта, стоявшая под сенью малахитовой зелени, была предметом гордости Гиити Танака, но именно этому строению суждено было стать источником огорчений и государственных неприятностей для владельца загородной резиденции, японского премьер-министра. Уборку делала, хотела как лучше. Ну, рукавом склянку задела, разбила… Я тряпкой затерла и в печку… Вас-то не хотела тревожить…. Всю до последнего кусочка собрала.

Может, зараза-то на халат села, не сообразила его скинуть, думала, обойдется…. Микулин снова звонил в горздравотдел.

Теперь эпидемиологическую станцию держали на прямом проводе. У аппарата установили круглосуточное дежурство. Шуточное ли дело — пастеурелла пестис! А посвященные знали, что это такое: Еще через несколько веков чума в Европе бросила в могилу четвертую часть всего населения. И вот в Забайкалье, в научно-исследовательской противочумной станции, пастеурелла пестис….

На станциях по всему Забайкалью объявили негласный карантин, перестали продавать железнодорожные билеты. В городе закрыли вокзал, и пассажирские поезда миновали его без остановки. На случай эпидемии подняли войска, чтобы закрыть, изолировать чумные очаги. Все ждали с тревогой, что будет дальше. Ждали и на противочумной станции, оцепленной теперь вооруженными нарядами, которые никого не допускали близко и сами не подходили к ней на ружейный выстрел.

Александр Никитич сам вынес тело умершей санитарки, положил в отдельное строение, накрыл саваном. Здесь ее предадут огню…. Инкубационный период подходил к концу. Температура у всех оставалась нормальной, самочувствие хорошим. Александр Никитич почти перестал тревожиться… Прошел еще день, и доктор-эпидемиолог почувствовал легкую слабость и головную боль, смерил температуру — повышенная.

Уже слабея от надрывающего грудь неотвязного кашля, он снял трубку. Главное теперь — дезинфекция… Прошу позаботиться о моей семье.

Может быть, можно отправить жену в санаторий. Пусть она как можно дольше не знает о моей судьбе… Прощайте! Александр Никитич повесил трубку, не дожидаясь ответа. Он боялся раскашляться, проявить слабость. А ему очень нужно быть сильным. Доктор подозвал Елену Викторовну к дверям своего кабинета. Из-под марлевой повязки голос его слышался глухо. Мы сделали все, что в наших силах… Не забудьте продезинфицировать телефон. Моей жене не говорите, как все произошло.

Он сделал предостерегающий жест и, увидев, что молодая женщина метнулась к нему, закрыл дверь. Он набросил на себя саван и вышел во двор эпидемиологической станции. Он лег на деревянные нары, накрылся с головой саваном, чтобы другим не пришлось к нему прикасаться… Так и умер он, думая о других. Вот что случилось в далеком забайкальском городе, где, может быть, и сейчас стоит безымянный памятник человеку, предотвратившему бедствие. Через много лет после смерти доктора Александра Микулина я прочитал его дневники, записи, газетные вырезки, которые он собирал.

Некоторые записи так и не удалось расшифровать, потому что Александр Никитич делал их одному ему известными условными знаками. Одни записки были совсем короткие — в несколько строк, другие пространные. Все зависело от того, где, в каких условиях он находился.

Из записок Микулина я приведу только то, что может иметь отношение к повествованию, к событиям, происходившим значительно позже. Почти три месяца провел в Монголии. Из партизана опять стал доктором. Руководил эпидемиологической экспедицией, ну и между прочим интересовался другими делами. А все началось с прошлогоднего совещания панмонголистов в Чите.

Свадебным генералом сделали Нэйсе-гегена, из бурятских князей-теократов. Он стал председателем конференции, а управлял всеми делами расторопный японец — майор Судзуки. Не обошлось дело и без атамана Семенова. Продался японцам и выдает себя за бурята. На конференции делили шкуру неубитого медведя. Нэйсе-гегена избрали главой Великой Монголии. Страна эта, по японским планам, должна раскинуться от Байкала до Тибета и на запад чуть не до самого Каспия… Вот уж японские аппетиты!

Барон Унгерн после разгрома увел свои разбитые части в монгольские степи. Теперь он там, а в войсках у него семьдесят японских офицеров — инструкторы и советники. Надо же знать, что они там собираются делать. Даже здесь, на своей территории, я не вправе описывать все подробности — мало ли что может быть. Сегодня мы, а завтра явится атаман Семенов. Не война, а слоеный пирог. Он много раз выезжал в Монголию на эпидемии. Последний раз не поехал — задержала революция.

А документы остались, даже письмо иркутского губернатора. С каким трепетом прильнул я к микроскопу в кабинете старого доктора! Он даже растрогался, когда узнал, что я три года, да где там три — шесть лет, если считать германскую, не держал в руках микроскопа, только винтовку… Мы с ним сдружились, я стал его помощником…. Дали нам старый фордик, отбитый у Колчака, загрузили его так, что казалось, он и не сдвинется с места. Да еще сели четверо: Между прочим, он двоюродный брат Сухэ Батора, который поднимает сейчас монгольских пастухов-скотоводов против барона и против китайского генерала.

Здесь мы провели две недели, потому что израсходовали весь бензин, а другого достать негде. Лама Церендоржи пообещал достать верблюдов, но монастырское стадо угнали в Гоби, на границу с пустыней, чтобы скот не забрали проходящие китайские части или бродячие банды хунхузов. За верблюдами Церендоржи послал пастухов, но когда они их пригонят — было не ясно.

Счастливый случай вырвал нас из невольного плена. Мы были в степи, ловили тарбаганов для научных опытов, когда непонятно откуда взялся полевой автомобиль и остановился рядом с нами. На заднем сиденье, рядом с монголом, находился усатый, большелобый человек в монгольском халате и в русской офицерской фуражке. В руках, как посох, как скипетр, он держал банцзу — толстую бамбуковую палку. Машину сопровождал приотставший отряд кавалеристов.

Сергей Николаевич назвал себя, представил меня как своего помощника, вежливо осведомился, с кем имеет честь разговаривать. Чем докажете свою личность? В Урге знаю русских купцов, владельцев фирм…. Он весь подергивался, словно его ломал какой-то недуг. Сипайло остановил коня рядом с машиной, приложил руку к фуражке. За ним поскакали конники.

Утром к монастырю пришел маленький верблюжий караван. На одном верблюде был пристроен бочонок с бензином, на трех других сидели вооруженные солдаты во главе с капитаном. Мы проехали верст семьдесят голой, открытой степью, пока вдали не увидели другой монастырь, обнесенный стенами из камня и глины. У монастырских ворот толпились монахи в ярко-желтых плащах, похожих на римские тоги.

Рядом с монастырем стояли юрты, позади пасся скот. Капитан, ехавший с нами в машине, куда-то исчез, появился снова и предложил следовать за ним. Нас привели в большую комнату с низкими потолками и узенькими оконцами. Посредине стоял резной китайский стол черного дерева, а над ним, на бронзовой цепи, свисал фонарь, украшенный цветными стеклами. Прошло по меньшей мере четыре часа, когда доктор наконец появился снова. Он устало сел на скамью, протер носовым платком пенсне, оседлал им переносицу, и вскинул на меня седенькую бородку:.

Я предостерегающе показал ему на стены — стены тоже могут подслушать. Мы вышли во внутренний двор монастыря. Не буду подробно излагать рассказ Сергея Николаевича. Барон пригласил его к себе в юрту. Он, Унгерн, тщательно подчеркивает свою приверженность к панмонголизму — принял буддийскую веру, женился на монголке, ходя недавно был женат на китаянке. Жаловался, что лишен культурного общества.

Расспрашивал о Пржевальском, Козлове, с которыми Сергей Николаевич ходил в монгольские экспедиции. Красуясь и похваляясь, Унгерн рассказывал о своей родословной. Предки барона, как утверждал он, ведут начало от воинственных гуннов времен Аттилы, то есть род существует больше тысячи лет. Теперь Унгерн будто бы пришел на могилы предков, и они вдохновили его на создание панмонгольского государства. Предки Унгерна ходили в крестовые походы под началом Ричарда Львиное Сердце.

Смешно — от монгольских завоевателей до освобождения гроба господня в Иерусалиме! Даже крестовый поход в Палестину не обошелся без Унгернов — тогда погиб предок барона — Ральф Унгерн.

Так уже получается, что род Унгернов на протяжении веков всегда стремится кого-то завоевать. В начале XIII века воюют против славян, состоят в немецком ордене меченосцев, сражаются с эстонцами, латышами, огнем и мечом насаждают христианство. Это прямой доход — через несколько веков замки Унгернов фон Штернберг высятся над прибалтийскими землями. Потому Унгернов называют остзейскими баронами. А ближайшие предки Романа Федоровича — морские пираты, в том числе дед, собиравший дань с английских купцов в Индийском океане.

Деда все же схватили, доставили в Англию, потом выдали русскому правительству, которое сослало его в Забайкалье. Род Унгернов возвратился туда, где гунны начинали свои завоевательные походы. Вот он какой — барон Роман Федорович Унгерн фон Штернберг. А он и не опровергает этого. Во время разговора несколько раз в юрте появлялся японский майор, потом капитан.

Они вежливо втягивали сквозь зубы воздух, о чем-то шептались с бароном. Потом я узнал их фамилии — майор Судзуки и капитан Хара из разведывательного отдела японского генерального штаба. Вероятно, после неудачи с великомонгольским правителем Нэйсе-гегеном японцы сделали ставку на барона Унгерна. Заходил и полковник Сипайло, тот самый, который сопровождал Унгерна в поездке, его палач и контрразведчик.

Он что-то шепнул барону, Унгерн взял банцзу и вышел из юрты. В приоткрытую дверь Сергей Николаевич видел и слышал, что происходило. Под охраной конных белоказаков стояли шесть красноармейцев, разутые, без гимнастерок, только в штанах и нижних рубахах.

Барон, подавшись вперед, цепко вглядывался в лица пленных, потом вдруг, отскочив, замахнулся палкой и ударил красноармейца, стоявшего на краю шеренги. Пленный инстинктивно уклонился в сторону, и тяжелая бамбуковая палка только скользнула по его плечу.

Выкрикивая что-то нечленораздельное, он обрушил на пленного град палочных ударов. Красноармеец упал, а Унгерн продолжал его избивать. Двоих приказал отвести в сторону, остальным сказал: Вернулся в юрту, сел на тахту и как ни в чем не бывало продолжал разговор. Сергей Николаевич сказал еще, что через несколько дней мы сможем поехать в Ургу, если не боимся китайских властей, а сам Унгерн тоже надеется быть там вскорости — как только захватит Ургу. Поселились у монголера — русского купца Данилова, торговца скотом и шерстью, которого Сергей Николаевич знал по старым экспедициям.

Ему же мы и продали незадорого своих верблюдов, рассчитывая, что приобретем новых, когда нам придется ехать дальше. Урга встретила нас флагами, хотя праздника никакого и не было.

Они, как тибетские священные письмена, должны охранять их владельцев от лихой напасти. В городе тревожно, солдаты китайского генерала Сюй Ши-чжэна шайками бродят повсюду, реквизируют, грабят все, что попадает на глаза.

Балуют и казаки из унгерновской дивизии. Китайцы не подпускают их к Урге, но белое войско нет-нет да просочится в город, конники Унгерна постреляют, торопливо пограбят и снова ускачут в степь. А флаги создают видимость экстерриториальности, они будто бы защищают подданных своих стран. Мы тоже живем под красно-сине-белым российским флагом, прибитым на воротах купца Данилова.

Переводчик Дамба, как только мы расположились в даниловской фактории, сразу исчез, пошел разыскивать своего брата. Сухэ Батор работал наборщиком в русской типографии, теперь, говорят, в подполье. Ему не легко — трудовых монголов приходится поднимать против китайского генерала, против своих феодалов, князей и против барона Унгерна тоже.

У Дамбы какие-то дела к брату, что-то он должен передать ему из Троицкосавска от Лаврова — начальника дивизионной разведки. Дугар Сурун устроился в людской купца Данилова.

У купца в фактории много всякой челяди, и Дугар завел дружбу с приказчиками-китайцами. Ну, а нам с Сергеем Николаевичем отвели просторную горницу. Пьем чай с хозяином из трехведерного самовара, рассуждаем о тревожной жизни нашей, выслушиваем жалобы купца на непрочность порядков и бродим по городу. Сергей Николаевич просто незаменимый человек в экспедициях — кладезь знаний по монголоведенью, к тому же преотлично знает язык.

Хорошо разбирается в этнографии и ламаистской религии, в истории и археологии, уже не говоря о своей многосторонней медицинской профессии. Кроме того — душевнейший человек, в меру наивный, настоящий представитель российской земской интеллигенции…. Сухой зной начинал спадать, но солнце стояло еще высоко.