Skip to content

Как работал Бальзак Б. А. Грифцов

У нас вы можете скачать книгу Как работал Бальзак Б. А. Грифцов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Видео по уходу за собой Красота. Воспитание и обучение детей Видео по шитью, рукоделию Образование и для бизнеса Как работал Бальзак с сайта онлайн библиотеки www. Скачать книгу Грифцов Б. Как работал Бальзак Автор: Русский В настоящую книгу известного советского филолога и переводчика Б. Грифцова вошли две его работы: Обе книги дают возможность проникнуть в "творческую лабораторию" писателя.

Другие новости, похожие на книгу Грифцов Б. Оноре де Бальзак - Озорные сказки Аудиокнига. Основы тибетского мистицизма Сергей Ключников "Фактор успеха. Посетители, находящиеся в группе Гости , не могут оставлять комментарии к данной публикации. На данном сайте представлены исключительно ссылки на другие ресурсы.

Размещение любой информации, нарушающей авторское право, будет незамедлительно удалено. Ведь даже школьник презрительно скажет, что рассуждения надоедливо перебивают у него действие, что ангелоподобные его героини слишком похожи на слащавые гипсовые фигурки, что самый замысел, будучи выделен из любого его романа, у него беден при свете открытий естествознания.

Среди сотни произведений Бальзака, в самом деле, и поклонник его едва ли укажет хоть одно, до конца удачное и доработанное. Что-то скудное ощущается во всяком новейшем беллетристическом произведении, как только вспомнишь, какие возможности таило в себе творчество Бальзака, в котором аналитически настроенный историк с такою легкостью находит нагромождение недостатков.

Есть нечто безусловное, достоверное и в самых неудачных его произведениях, от взгляда на которые кризис современной литературы становится ужасающе явственным. Как только мы освобождаемся от указок позитивной исторической науки, наше непосредственное восприятие называет творчество Бальзака абсолютным.

Если не бояться явно устаревших терминов, по первому впечатлению хочется назвать романы Бальзака абсолютно-эстетическим явлением: Как могло случиться, что так разошлись теории и впечатление, на котором они как будто построены? Теории эволюционные, общественно-прогрессивные говорят, что Бальзак достойный предшественник Зола, теории отвлеченно-эстетические находят длинноты, несуразности, дидактизм и наивности в его романах, непосредственная же впечатлительность, не умея даже ответить на все эти упреки, тем не менее верит только себе, отдается Бальзаку простодушно, всецело и взволнованной его речи внимает как безусловной, по самому факту своего существования, неопровержимой и непоправимой мелодии.

Едва ли скоро удастся построить э[сте]тику, исчерпывающе объяснив непосредственно постигающие нас эстетические волнения, и тем меньше надежды на то, что это может удаться в применении к искусству слова.

Лучше обстоит еще дело с теорией и оценкой стиха. Правда, добытые критерии вовсе не служат ручательством за то, что поэзия обеспечена теперь верным руководительством, что, научившись считать многосложные стопы, слышать цезуры и внутренние созвучия, поэты завтрашнего дня именно этой науке будут следовать и таким образом создадут прекрасные произведения.

Тем не менее основные начала теории стиха как будто даны. Но как быть с прозой? Да, конечно, Гоголь писал языком ярким, а Чернышевский суконным; конечно, романы Тургенева беллетристичны и холодны, а в иных его рассказах вспыхивает свободное творчество; конечно, современные русские прозаики поступают правильно, отказываясь от поучений и доказательства простеньких истин ради хотя бы заботливых описаний; и еще, конечно, правда, что на Западе теперь есть мастера прозы вроде Франса или Ренье.

Но почему русские новейшие прозаики дают так мало минут эстетического освобождения? И, несмотря на освобождение искусства, совершающееся на наших глазах, достигнуты ли хотя частичные, но верные критерии, чтобы суметь отличить чистую публицистику от произведения искусства?

Опасающийся впасть в ошибку теоретик скажет, что проза Пушкина, Меримэ, Флобера, Л. Толстого безусловно относится к искусству. Но как провести эстетические обозначения по такому беспорядочному, исполненному явных недостатков творчеству, каким было творчество Бальзака? Между тем непосредственно мы ему верим. И конечно, это доверие должно стать исходной точкой эстетики. Но откуда оно происходит? Нам говорят об объективной значительности его произведений. И, вспомнив, как телесны, как разнообразны у него действующие лица, как ярко воссозданы им пейзажи, костюмы, профессиональные особенности, мы, правда, верим и тому, что Бальзак как бы видел их, как бы жил с ними; что, когда кто-то из его друзей пошутил, доложив: Но зачем эстетически нужны такие точные и выпуклые впечатления?

К чему бесполезно удваивать действительность? Такой вопрос всегда будет опасным для натуралистической эстетики. И, даже не споря с нею, мы должны признать, что безусловность нашего доверия к Бальзаку, — доверия просветляющего, несмотря на пессимизм Бальзака, доверия восторгающего, несмотря на телесную грузность и нравственную несимпатичность его героев, — кроется в другом начале.

В самом деле, детальность описания чаще нас только раздражает, перегруженность хотя бы голландской живописи домашней утварью, тщательно выписанной, скорее служит препятствием, чем пособником, при определении эстетической ее ценности. И чего радоваться, если мы познакомились с Вотрэном, Горио, Годиссаром, Нюссингеном и другими столь же малоприятными особами?

Если думать вместе с Брюнетьером, что Бальзак был родоначальником истинного натурализма, то ведь едва ли кто-нибудь станет теперь говорить, что отвратительные герои Зола имеют какое бы то ни было отношение к эстетике. Между тем Зола так же отчетливо их выписывал, между тем Бальзак так же был щедр на выискиванье безобразия.

Но Зола всякий теперь охотно отдаст естествоиспытателям, а кто в своем жизненном опыте минует Бальзака, тот просто неизвестно зачем сделает более бедным и слепым свое существование. Другое объяснение нашего доверия к Бальзаку дается школой психолого-биографической. Мы верим писателю, а не его произведениям. Мы верим всякой убежденности, на что ни была бы она обращена. Разве мы внимали бы с таким волнением голосу Толстого, если бы мы не знали его исканий и сомнений?

Словом, биография — вот исходный пункт для эстетики. В некоторых случаях такое мнение оказывается правильным. История неудавшегося творчества часто бывает значительнее, чем творчество закончившееся, приведшее к осуществлению замыслов.

Но вот как раз пример Толстого показывает всю ограниченность такого объяснения. Ненужно-подробное собирание его отдельных суждений давно уже заменило серьезный интерес к Толстому.

Образ многословного мыслителя, к несчастью, затемнил для нас черты прямого, чистосердечного, откровенного творчества, которому сам Толстой, по зависимости своей от мнимо-отрицаемой им современности, доверял слишком мало. Творчество же удавшееся, независимо от того, ставит ли оно мировые или глубоко частные проблемы, в биографии не нуждается. Описание жизни Бальзака, конечно, интересно. Как он писал от полуночи до полудня, как, растрепанный и рассеянный, спешил по утрам в типографию править корректуры, как лишь в корректуре обрисовывался облик никогда не заканчиваемого им романа, уже одно представление о том, какая энергия ночных писаний делала необыкновенной эту небогатую внешними фактами жизнь, — обо всем этом мы читаем с большим любопытством.

Однако роман, невольно осуществляемый всяким писателем в своей жизни, и на этот раз оказывается менее удачным, чем те неосуществленные его волнения, к которым приближают нас романы, им написанные. Творчество Бальзака, бесспорно удавшееся, звучит для нас с силой вполне самостоятельной. Есть, наконец, еще один способ обращения с литерату- рой — очень распространенный и удобный эволюционный метод, который бремя эстетической оценки перекладывает с одного писателя на другого, следит за тем, как изменяется литература, но никогда не спрашивает себя, что же в конечном счете подвергается изменению.

Доведя изложение до наших дней, исследователь, таким образом, считает себя вправе не коснуться ни одного писателя по существу, лишь отмечая изменения и влияния и позволяя предполагать, что чем дело идет дальше, тем литература становится лучше, так что современные писатели должны бы собрать плоды всех жатв и создать потрясающее произведение.

Но в том-то и беда для этого метода, что Бог знает какие произведения способны потрясти нас: Вопрос о влиянии Бальзака на различных писателей сам по себе интересен. Но ведь и по поводу этих поздних произведений вопрос о ценности и о причине нашего к ним доверия был бы так же труден, как по поводу произведений, оказавших влияние.

Все эти три способа рассмотрения литературы оказываются, таким образом, не обосновывающими, а только обедняющими первичное, не подвергнутое еще анализу эстетическое впечатление. Потому и значительно воскрешение всякого старого имени, что, обогащая нас новым благом, неожиданными радостями, оно в то же время изобличает тот первородный изъян новейшей европейской мысли, благодаря которому дело искусства вообще стало таким трудным и малоуспешным.

Конечно, только тогда возможно творчество слова и, следовательно, только тогда возможна свободная и существенная жизнь, ибо если она лишена творческого слова, то становится скудной и ненужной , когда со всей наивностью, обязательностью и широтой возникают неразрешимые для творца вопросы, когда он объят тяготящей и волнующей его неизвестностью.

Теперь мы все знаем или, по крайней мере, знаем, в каком учебнике искать ответов на все вопросы. Такое самоощущение, помимо того, что и логической истинности в нем нет, оказалось преступным по отношению к самой действительности. Действительность восстала и выбросила нас в непредвиденные и плохо объяснимые события.

Но разве мы не видим, что и эти события убаюканный дарвинизмами и марксизмами рассудок спешит приручить и свести к школьнически-косноязычным и элементарным формулам? Под видом осуществления марксизма совершается запутаннейший, решительно не желающий подчиняться требованиям выгоды и вполне осуществимого благополучия сдвиг.