Skip to content

Байрон. Избранные произведения Байрон

У нас вы можете скачать книгу Байрон. Избранные произведения Байрон в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Здесь им были созданы третья песня Чайльд-Гарольда и "Манфред". Четвертая и последняя песня этой поэмы написана Байроном уже в Италии. Она воссоздавала его странствия среди руин античной Италии и была проникнута таким горячим призывом к освобождению итальянского народа, что явилась в глазах реакционных правительств Италии опасным революционным актом. Он скоро становится главой одной из деятельнейших карбонарских секций и основывает в Лондоне орган для распространения идей карбонаризма и поддержки обще-европейского либерального движения.

В эти годы Байроном была создана оставшаяся неоконченной поэма "Дон Жуан", блестящая сатира на все цивилизованное общество. Байрон последовал этому призыву, собрал добровольческий отряд и отправился в Грецию. Среди работ по организации греческой армии он заболел и умер в Миссолунги в г. Поэзия Байрона оказала большое влияние на поэтическое творчество Пушкина и особенно Лермонтова.

Байрон Другие книги схожей тематики: Избранные произведения В книгу вошли произведения великого английского поэта-классика: Избранные произведения Москва, год. Государственное издательство Художественной литературы. Издательский переплет с золотым тиснением. Вступительная… — Государственное издательство художественной литературы, формат: Избранные произведения в 2 томах комплект Джордж Гордон Байрон - - великий английский поэт - романтик, оказавший огромное влияние на всю мировую литературу и сыгравший выдающуюся роль в общественной жизни Европы.

В издание вошли… — Художественная литература. Избранное В книгу вошли избранные произведения Байрона — Детская литература. Дон Жуан "Корифеи художественного перевода. На морщинистом лбу мы венцы почитаем. Это — мертвый цветок, лишь обрызганный маем. Что мне значат венки, раз под ними лишь слава? Польщенный твоей похвалою, Я был счастлив не лестью, не фразой пустою, А взором любимой, моей ясноокой, Что, пленившись тобою, раскрылся широко. Там тебя я искал, там тебя и нашел я, Милых взоров лучи в твои перлы возвел я: Где они освещали мой взлет величавый, Там — я ведал — любовь, там — я чувствовал — слава!

Герой Катон погиб за свой народ, А ты отчизну спас не подвигом, не битвой Ты злейшего ее врага зарезал бритвой. Перерезал глотку он намедни? Жаль, что свою он полоснул последней! Киньтесь в битву, Долг творите, как молитву! Через рвы, через ворота: Есть красотки, есть добыча — В бой!

Знамя вылазки святое, Разметавшей вражьи строи, Ваших гор родимых знамя — Знамя ваших жен над вами. В бой, на приступ, стратиоты, Бауа, бауа, сулиоты! Плуг наш — меч: Есть добыча, слава с нами — Так вперед, на спор с громами! Тираны давят мир, — я ль уступлю? Созрела жатва, — мне ли медлить жать? На ложе — колкий терн; я не дремлю; В моих ушах, что день, поет труба, Ей вторит сердце Я на тебя взирал в морях, когда о скалы Ударился корабль в хаосе бурных волн, И я молил тебя, чтоб ты мне доверяла; Гробница — грудь моя, рука — спасенья челн.

Я взор мой устремлял в больной и мутный взор твой, И ложе уступил и, бденьем истомлен, Прильнул к ногам, готов земле отдаться мертвой, Когда б ты перешла так рано в смертный сон. Землетрясенье шло и стены сотрясало, И все, как от вина, качалось предо мной. Кого я так искал среди пустого зала? Кому спасал я жизнь?

И судорожный вздох спирало мне страданье, Уж погасала мысль, уже язык немел, Тебе, тебе даря последнее дыханье, Ах, чаще, чем должно, мой дух к тебе летел. О, многое прошло; но ты не полюбила, Ты не полюбишь, нет! Я не виню тебя, но мне судьба судила — Преступно, без надежд, — любить все вновь и вновь. Чужой души уж не смутить; Но пусть не буду я любимым, Лишь бы любить!

Мой сад — в желтеющем уборе, Цветы осыпались давно: Червь точит грудь, и только горе Мне суждено. Огонь бесплодный сердце гложет, Не озарит он кругозор; Он только погребальный может Зажечь костер.

Надежд и мук любовной доли, Забот ревнивых не хочу; Но бремя чувственной неволи, Как цепь, влачу Нет! Эта мысль пусть не смущает Мне душу здесь, в стране борьбы, Где слава головы венчает Или гробы.

Здесь меч поднял народ-повстанец, Здесь греков славная земля; Как на щите своем спартанец, Свободен я! Восстань, как Греция восстала, Мой гордый дух! Уразумей, Откуда ты ведешь начало, — И насмерть бей! Пора унять порывы страсти: Не мальчик ты, В суровый час Будь равнодушен к нежной власти Прекрасных глаз, Жаль молодости невозвратной — Так жить зачем? За светлый край Ступай, боец, на подвиг ратный И жизнь отдай!

Достойней нет солдатской доли; Могила — здесь, перед тобой. На вольной воле, в чистом поле Найдешь покой. Да не посмею твой смутить покой! Свой век Он посвящал лишь развлеченьям праздным, В безумной жажде радостей и нег Распутством не гнушаясь безобразным, Душою предан низменным соблазнам, Но чужд равно и чести и стыду, Он в мире возлюбил многообразном, Увы!

Не все равно ли, Каким он вел блестящим предкам счет! Хоть и в гражданстве, и на бранном поле Они снискали славу и почет, Но осрамит и самый лучший род Один бездельник, развращенный ленью, Тут не поможет ворох льстивых од, И не придашь, хвалясь фамильной сенью, Пороку — чистоту, невинность — преступленью. Но вдруг, в расцвете жизненного мая, Заговорило пресыщенье в нем, Болезнь ума и сердца роковая, И показалось мерзким все кругом: Тюрьмою — родина, могилой — отчий дом. Любил одну — прельщал любовью многих, Любил — и не назвал ее своей.

И благо ускользнувшей от сетей Развратника, что, близ жены скучая, Бежал бы вновь на буйный пир друзей И, все, что взял приданым, расточая, Чуждался б радостей супружеского рая. Меж тем тоски язвительная сила Звала покинуть край, где вырос он, — Чужих небес приветствовать светила; Он звал печаль, весельем пресыщен, Готов был в ад бежать, но бросить Альбион.

Назад лет сто он был монастырем, И ныне там плясали, пели, пили, Совсем как в оны дни, когда тайком, Как повествуют нам седые были, Святые пастыри с красотками кутили.

Отвергнутую страсть он вспоминал Иль чувствовал вражды смертельной жало — Ничье живое сердце не узнало. Ни с кем не вел он дружеских бесед. Когда смятенье душу омрачало, В часы раздумий, в дни сердечных бед Презреньем он встречал сочувственный совет. Хоть многих Поил он щедро за столом своим, Он знал их, прихлебателей убогих, Друзей на час — он ведал цену им. И женщинами не был он любим. Но боже мой, какая не сдается, Когда мы блеск и роскошь ей сулим!

Так мотылек на яркий свет несется, И плачет ангел там, где сатана смеется. Ни близкие не знали, ни родные, Что едет он. Но то не черствость, нет: Хоть отчий дом он покидал впервые, Уже он знал, что сердце много лет Хранит прощальных слез неизгладимый след. Быть может, сердце Чайльда и грустило, Что повлеклось в неведомый простор, Но слез не лил он, не вздыхал уныло, Как спутники, чей увлажненный взор, Казалось, обращал к ветрам немой укор. Все крепнет шквал, Все выше вал встает, И берег Англии пропал Среди кипящих вод.

Плывем на Запад, солнцу вслед, Покинув отчий край. Прощай до завтра, солнца свет, Британия, прощай! Промчится ночь, оно взойдет Сиять другому дню, Увижу море, небосвод, Но не страну мою. Погас очаг мой, пуст мой дом, И двор травой зарос. Мертво и глухо все кругом, Лишь воет старый пес. Мой паж, мой мальчик, что с тобой? Я слышал твой упрек. Иль так напуган ты грозой, Иль на ветру продрог?

Мой бриг надежный крепко сшит, Ненужных слез не лей. Отца и мать на долгий срок Вчера покинул я, И на земле лишь вы да бог Теперь мои друзья. Я сам бы плакал в эту ночь, Когда б я плакать мог. Мой латник верный, что с тобой? Предвидишь ты с французом бой, Продрог ли до костей?

Где замок ваш у синих вод, Там и моя страна. Я знаю, слезы женщин — вздор, В них постоянства нет. Другой придет, пленит их взор, И слез пропал и след.

Мне ничего не жаль в былом, Не страшен бурный путь, Но жаль, что, бросив отчий дом, Мне не о ком вздохнуть. Вверяюсь ветру и волне, Я в мире одинок.

Кто может вспомнить обо мне, Кого б я вспомнить мог? Мой пес поплачет день, другой, Разбудит воем тьму И станет первому слугой, Кто бросит кость ему. Наперекор грозе и мгле В дорогу, рулевой! Веди корабль к любой земле, Но только не к родной! Привет, привет, морской простор, И вам — в конце пути — Привет, леса, пустыни гор!

На пятый день из волн крутой вершиной, Усталых и печальных ободрив, Роскошной Синтры горный встал массив. Вот, моря данник, меж холмов покатых Струится Тахо, быстр и говорлив, Они плывут меж берегов богатых, Где волнам вторит шум хлебов, увы, несжатых.

В восторге смотришь на луга, цветы, На тучный скот, на пастбища, и нивы, И берега, и синих рек извивы, Но в эту землю вторглись палачи, — Срази, о небо, род их нечестивый! Все молнии, все громы ополчи, Избавь эдем земной от галльской саранчи!

Он душит вонью, оскорбляет глаз, Все черное, на всем подтеки, пятна, И знать и плебс грязны невероятно. Любое, пусть роскошное, жилье, Как вся страна, нечисто, неопрятно. И — напади чесотка на нее — Не станут мыться здесь или менять белье. Зачем судьба им Прекраснейшую землю отдала — Сиерру, Синтру, прозванную раем, Где нет красотам меры и числа.

О, чье перо и чья бы кисть могла Изобразить величественный форум — Все то, что здесь Природа создала, Сумев затмить Элизий, над которым Завесы поднял бард пред нашим смертным взором. Но вот обитель Матери Скорбящей, Где вам монах, реликвии хранящий, Расскажет сказки, что народ сложил: Здесь нечестивца гром настиг разящий, А там, в пещере, сам Гонорий жил И сделал адом жизнь, чем рая заслужил. Заботливой рукой Не в час молитв, не в помыслах о боге Воздвигли их.

Насилье и разбой На этот край набег свершили свой, Земля внимала жертв предсмертным стонам, И вопиют о крови пролитой Кресты под равнодушным небосклоном, Где мирный труженик не огражден законом. Где был князей гостеприимный кров, Там ныне камни и трава густая.

Вон замок тот, где жил правитель края, И ты, кто был так сказочно богат, Ты, Ватек, создал здесь подобье рая, Не ведая средь царственных палат, Что все богатства — тлен и мира не сулят.

Обрушен свод, остались только стены, Как памятники бренной суеты. Не все ль услады бытия мгновенны! Так на волне блеснет — и тает сгусток пены.

Здесь карлик-шут, пустейший из чертей, В пергаментном плаще, с лицом шафранным, Британцев дразнит смехом непрестанным. Он держит черный свиток и печать, И надписи на этом свитке странном, И рыцарских имен десятков пять, А бес не устает, дивясь им, хохотать. Ум если был он , сбитый с панталыку, Здесь превратил триумф народа в стыд; Победы цвет Невежеством убит, Что отдал Меч, то Речь вернула вскоре, И лавры Лузитания растит Не для таких вождей, как наши тори.

Не побежденным здесь, а победившим горе! Парламент наш краснел бы, если б мог, Потомство нас безжалостно осудит. Да и любой народ смеяться будет Над тем, как был сильнейший посрамлен. Враг побежден, но это мир забудет, А вырвавший победу Альбион Навек презрением всех наций заклеймен. Он рад уйти, бежать от всех забот, Он рвется вдаль, неутомим, как птица. Иль совесть в нем впервые шевелится? Да, он клянет пороки буйных лет, Он юности растраченной стыдится, Ее безумств и призрачных побед, И все мрачнее взор, узревший Правды свет.

Гонимый бурей снова, Хотя кругом покой и тишина, Назло дразнящим призракам былого Он ищет не любовниц, не вина, Но многие края и племена Изведает беглец неугомонный, Пока не станет цель ему ясна, Пока, остывший, жизнью умудренный, Он мира не найдет под кровлей благосклонной.

Здесь, бывало, Жил королевы лузитанской двор. Сменялись мессы блеском карнавала, Церковным хором — пиршественный хор. Всегда с монахом у вельможи спор. Но эта Вавилонская блудница Такой дворец воздвигла среди гор, Что всем хотелось только веселиться, Простить ей казни, кровь — и в роскоши забыться.

Когда б народ хоть здесь не знал оков! Все манит взор, все дышит сладкой ленью. Но Чайльд спешит отдаться вновь движенью, Несносному для тех, кто дорожит Уютным креслом и домашней сенью, О воздух горный, где бальзам разлит!

О жизнь, которой чужд обрюзгший сибарит! И вот открылась даль пустых степей, И кажется, им нет конца и края. Пред ним земля Испании нагая, Где и пастух привык владеть клинком, Бесценные стада оберегая. В соседстве с необузданным врагом Испанец должен быть солдатом иль рабом.

Соперниц там ни даль не разделяет, Ни вздыбленной Сиерры крутизна, Не плещет Тахо сильная волна Перед царицей стран заокеанских, Не высится Китайская стена, Нет горной цепи вроде скал гигантских На рубеже земель французских и испанских.

На посох опершись, стоит над ним Пастух испанский — гордый, величавый, Глядит на небо, на ручей, на травы — И не робеет между двух врагов. Он изучил своих соседей нравы, Он знает, что испанец не таков, Как португальский раб, подлейший из рабов. Двух вер враждебных там кипели станы, Там сильный пал в неистовой резне, Там брали верх то шлемы, то тюрбаны, Роскошный мавр и мних в простой броне — Все обретали смерть в багровой глубине.

Где крест, которым ты была сильна, Когда предатель мстил за слезы Кавы, И трупы готов нес поток кровавый? Твой стяг царям навязывал закон, Он обуздал разбойничьи оравы, И полумесяц пал, крестом сражен, И плыл над Африкой вой мавританских жен. Взгляни с небес на поприще земное, О Гордость!

Рухнет бронза и гранит, И только песнь верней, чем все иное, Когда историк лжет, а льстец забыт, Твое бессмертие в народе сохранит. Дух Реконкисты правнуков зовет. Пусть не копье подъемлет он в сраженье, Плюмажем красным туч не достает, — Но, свистом пуль означив свой полет, Ощерив жерла пушек роковые, Сквозь дым и пламень кличет он: Иль зов его слабей, чем в дни былые, Когда он вдохновлял сынов Андалусии?

Войска его идут тройным тараном, Грохочут залпы на высотах гор, И нет конца увечиям и ранам. Летит на тризну Смерть во весь опор, И ярый бог войны приветствует раздор. Гибнет все, что свято, От их огня.

У ног его припав И брата поднимая против брата, Ждет Разрушенье битвы трех держав, Чьей кровью жаждет бог потешить лютый нрав. О, сколько блеска, грома и движенья! Цветные шарфы, пестрый шелк знамен. Сверкает хищно сталь со всех сторон, Несутся псы, добычу настигая. Не всем триумф, но всем — веселый гон, Всем будет рада Мать-земля сырая.

И шествует Война, трофеи собирая. Француз, испанец, бритт сразились там, — Враг, жертва и союзник тот опасный, В чью помощь верить — право, труд напрасный.

У Талаверы, смерть ища в бою Как будто ей мы дома не подвластны! Орудья алчности кровавой — Их тысячи тиран бросает в прах, Свой воздвигая трон на черепах, — Спроси зачем — во имя сновиденья! Он царствует, пока внушает страх, Но станет сам добычей смрадной тленья, И тесный гроб ему заменит все владенья.

Среди равнин, где шпорит Чайльд коня, Кто знал, что завтра зла свершится мера, Что на заре твой сон прервет резня. В память гибельного дня Им слезы горя, им венец героя! Так славьтесь же, в преданиях звеня, Пока, могилы новым жертвам роя, Их сонмы новый вождь не кинет в ужас боя.

Была их гибель данью славословью. Чтобы один прославлен был, должны Мильоны пасть, насытив землю кровью. Отчизна да спасется их любовью! А живи они, Покорствуя других богов условью, Могли б на плахе, в ссоре кончить дни Позором для друзей, отчизны и родни. Еще блистает буйной красотою Свободный город, но уже над ним Насилье кружит. Огненной пятою Войдет тиран, предаст его разбою И грабежу О, если б смертный мог Бороться с неизбежною судьбою!

Не пала б Троя, Тир не изнемог, Добро не гибло бы, не властвовал порок. Тут патриотам их страна не в счет! Воркуют лютни, барабан не бьет, Над всем царит веселье молодое, Разврат свершает поздний свой обход, И Преступленье крадется ночное Вдоль стен, дряхлеющих в торжественном покое.

С бледною женой Он тужит днем, ночей не спит в печали. Их виноградник вытоптан войной, В селе давно фанданго не плясали. Звезда любви восходит, но едва ли Раздастся дробь веселых кастаньет. Когда б вы только знали Простое счастье! Смолк бы гром побед, Не стал бы трубный зов предвестьем стольких бед.

Любовь ли, старину ли прославляет, Как славил их, когда не знал забот? Здесь орды вражьи, грозен и бесстрашен, Андалусийский селянин встречал, Здесь кровью гостя был не раз окрашен Его клинок, когда на гребнях скал Драконьи логова он дерзко штурмовал. Когда ж дерзнет, раскается несчастный, То будет знак, что он не патриот. А нож остер, он мимо не скользнет.

О Франция, давно бы ты дрожала, Когда б имел хоть ружья здесь народ, Когда б от взмаха гневного кинжала Тупели тесаки и пушка умолкала. Там бастион, тут ямы, частокол, Там ров с водой, а там скала крутая С десятком глаз внимательных вдоль края, Там часовой с опущенным штыком, Глядят бойницы, дулами сверкая, Фитиль зажжен, и конь под чепраком, И ядра горками уложены кругом.

Но вскоре вновь он двинет легионы, Он — Бич Земли! Ты узришь гнев Беллоны, И грифы галла ринутся с небес, Чтоб кинуть тысячи сынов твоих в Гадес. Вы стать подножьем деспота должны! Иль он не видит вас, герои, Иль стоны жертв на небе не слышны? Та, кто, иголкой палец уколов Или заслышав крик совы, бледнела, По грудам мертвых тел, под звон штыков, Идет Минервой там, где дрогнуть Марс готов.

Когда б ты знал, какой была она В кругу семьи, в саду иль в темной ложе! Как водопад, волос ее волна, Бездонна глаз лучистых глубина, Прелестен смех, живой и нестесненный, — И слово меркнет, кисть посрамлена, Но вспомни Сарагоссы бастионы, Где веселил ей кровь мертвящий взгляд Горгоны.

И натиск новый смел врагов лавину. Кто облегчит сраженному кончину? Кто отомстит, коль лучший воин пал? Кто мужеством одушевит мужчину? Когда надменный галл Пред женщинами столь позорно отступал? Хоть в грозный час — еще полуребенок — С мужчиной рядом в бой идет она, В самом ожесточении нежна, Голубка в роли львицы разъяренной, И тверже, но и женственней она И благородней в прелести врожденной, Чем наши сплетницы с их пошлостью салонной.

Сам Феб ей дал загар ее румяный. Забудь близ этой яркой красоты Жен бледных Севера бесцветные черты! Ты мне сияешь въяве, Не сновиденьем беглым, не мечтой, Но здесь, во всей тысячелетней славе, Запечатленный дикой красотой, На этой почве древней и святой.

Так я ли, твой паломник, о могучий, Тебя хоть краткой не почту хвалой! О, пусть услышу отклик твой певучий И муза крыльями взмахнет над снежной кручей. Я слышал звуки древних песнопений, И час настал, и ты открылся мне. Я трепещу, и клонятся колени, Передо мной — певцов великих тени, И стыдно мне за слабый голос мой. О, где найти слова для восхвалений?

И, бледный, умиленный и немой, Я тихо радуюсь: Пусть Аполлон покинул древний грот, Где муз был трон, там ныне их гробница, — Но некий дух прекрасный здесь живет, Он в тишине лесов твоих таится, И вздохи ветру шлет, и в глубь озер глядится.

Чтоб воздать хвалу тебе, Парнас, Души невольным движимый порывом, Прервал я об Испании рассказ, О той стране, что новым стала дивом, Родная всем сердцам вольнолюбивым, — Вернемся к ней.

И если не венок Да не сочтут меня глупцом хвастливым , От лавра Дафны хоть один листок Позволь мне унести — бессмертия залог. Нигде средь этих древних гор, Ни даже в дни Эллады золотые, Когда гремел еще дельфийский хор, Звучали гимны пифии святые, — Верь, не являлись девы молодые Прекрасней тех, что дивно расцвели Средь пылких нег в садах Андалусии, — О, если б мир им боги принесли, Хоть горький мир твоей, о Греция, земли!

Но чьей порок не соблазнял мечты, Кто не блуждал его тропой опасной, Пока блистали юности цветы? Вампир с улыбкой херувима ясной, Для каждого иной, для всех равно прекрасный! Та, кто измен любовных не стыдилась, Осталась верной лишь родным волнам, За эти стены белые укрылась, И в честь Киприды не единый храм, Но сотни алтарей жрецы воздвигли там.

Повсюду смех и праздничные лица, Умеренность на стыд обречена. Приехал — можешь с трезвостью проститься! Здесь царство песни, пляски и вина И, верите, любовь с молитвою дружна. Но христианам не до сладкой лени. Ведь завтра будет праздник, и какой! Все на корриду кинутся, к арене, Где пикадора, весь в кровавой пене, Встречает бык, от бешенства слепой.

Конь рухнул на колени, Кишки наружу. Хохот, свист и вой! Как все — поглощены борьбой! Принарядясь, идут гулять мещане, Выходит смывший грязь мастеровой В неделю раз на воздух полевой. По всем предместьям катит и грохочет Карет, ландо, двуколок шумных рой, И конь, устав, уже идти не хочет, А пеший грубиян глумится и хохочет.

По сердцу всяк найдет себе забаву, — Тем невтерпеж почтить священный Рог, А тем попить и погулять на славу, И, смотришь, пляшут, не жалея ног, С полночи до утра — и тянут эль и грог. На башне девять бьет, И тотчас, внемля колокола бою, Твой житель четки набожно берет. Грехам у них давно потерян счет, И все у Девы просят отпущенья Ведь дева здесь одна на весь народ!

Гранд, нищий, стар и млад — все жаждут развлеченья. Кто опоздал, тем сесть не суждено. Мелькают шпаги, ленты, шляпы, шали. Все дамы, все на зрелище попали! Они глазами так и целят в вас. Подстрелят мигом, но убьют едва ли И, ранив, сами вылечат тотчас.

Мы гибнем лишь в стихах из-за прекрасных глаз. Верхом, как отлитые, Въезжают пикадоры из ворот. Плюмаж их белый, шпоры — золотые, Оружье — пика. Конь храпит и ржет, С поклоном выступают все вперед. По кругу вскачь, и шарф над каждым вьется. Их четверо, кого ж награда ждет? Кого толпа почтит, как полководца? Кому восторженно испанка улыбнется?

Противника надменно ждет он к бою. Он облачен в блистательный убор, Он шпагу держит сильною рукою. Вот пробует медлительной стопою, Хорош ли грунт. Удар его клинка — Как молния. Не нужен конь герою, Надежный друг, что на рогах быка Нашел бы смерть в бою, но спас бы седока.

Лязг засова, взмах флажком — И мощный зверь на желтый круг арены Выносится в пролет одним прыжком. Не в бешенстве слепом, Но в цель уставясь грозными рогами, Идет к врагу, могучим бьет хвостом, Взметает гравий и песок ногами И яростно косит багровыми зрачками.

Дорогу дай, смельчак, Иль ты погиб! Смертелен здесь один неверный шаг, Но ваши кони огненны и скоры. На шкуре зверя чертит кровь узоры. Свист бандерилий, пик разящих звон Бык повернул, идет, — скорее шпоры! Гигантский круг описывает он И мчится, бешенством и болью ослеплен. Бессильны пики, стрелы, Конь раненый, взвиваясь, дико ржет. Наездники уверены и смелы, Но тут ни сталь, ни сила не спасет.

Ужасный рог вспорол коню живот, Другому — грудь. Как рана в ней зияет! Разверст очаг, где жизнь исток берет. Конь прянул, мчится, враг его бросает, Он гибнет, падая, но всадника спасает. Брошен смелою рукой, Шарф хлещет по глазам, — взмах, блеск, и кончен бой. Мгновенье медлит он, Не хочет, гордый, пасть к ногам злодея, Не выдаст муки ни единый стон. С юных лет Он любит кровь и хищные забавы. В сердцах суровых состраданья нет, И живы здесь жестоких предков нравы.

Уже я мнил, война народ сплотит, — Увы! Блюдя обычай свой кровавый, Здесь другу мстят из-за пустых обид, И жизни теплый ключ в глухой песок бежит. Чьи девы так свободны от оков, Как до войны испанка молодая, Когда она плясала средь лугов Иль пела песнь, венок любви сплетая, И ей в окно луна светила золотая? Но стал угрюмо-равнодушным он. Давно в своем сердечном охлажденье Он понял: Изведав все пороки до конца, Он был страстями, что отбушевали, И пресыщеньем обращен в слепца, И жизнеотрицающей печали Угрюмым холодом черты его дышали.

Бывало, И песнь споет, и протанцует тур, Но сердцем в том участвовал он мало. Лицо его лишь скуку выражало. Но раз он бросил вызов сатане. Была весна, все радостью дышало, С красавицей сидел он при луне И стансы ей слагал в вечерней тишине. К его бесчувственной груди Не приникай в печали тщетной.

Ты не разделишь, милый друг, Страданья дней его унылых, Ты не поймешь причины мук, Которым ты помочь не в силах. Когда бы ненависть, любовь Иль честолюбье в нем бродило! Нет, не они велят мне вновь Покинуть все, что сердцу мило. С давних пор Она мне сердце тайно гложет. О, даже твой прекрасный взор, Твой взор его развлечь не может! Томим сердечной пустотой, Делю я жребий Агасфера. И в жизнь за гробовой чертой, И в эту жизнь иссякла вера. Бегу от самого себя, Ищу забвенья, но со мною Мой демон злобный, мысль моя, — И в сердце места нет покою.

Другим все то, что скучно мне, Дает хоть призрак наслажденья. О, пусть пребудут в сладком сне, Не зная муки пробужденья! Проклятьем прошлого гоним, Скитаюсь без друзей, без дома И утешаюсь тем одним, Что с худшим сердце уж знакомо.

Но с чем же? О нет, Молчи, дитя, о том ни слова! Взгляни с улыбкой мне в ответ И сердца не пытай мужского. Напрасно враг грозил высоким стенам, Ты был средь бурь незыблемой скалой, Ты не знаком с покорностью и пленом. И если, гневом распален священным, Испанца кровь дерзал ты проливать, То суд был над изменником презренным.

Но изменить могла здесь только знать. Лишь рыцарь был готов чужой сапог лобзать. Народ-невольник встал за вольность в бой. Бежал король, сдаются капитаны, Но твердо знамя держит рядовой. Пусть только жизнь дана ему тобой, Ему, как хлеб, нужна твоя свобода.

Он все отдаст за честь земли родной, И дух его мужает год от года. Все, что способна месть изобрести, Все, в чем война так страшно преуспела, — И нож и сабля — все годится в дело!

Так за сестер и жен испанцы мстят, Так вражий натиск принимают смело, Так чужеземных потчуют солдат И не сочтут за труд отправить сотню в ад. Кинжала нет — дубиной, ломом бей, Пора кончать с незваными гостями! На свалке место им, в помойной яме! Псам кинуть труп — и то велик почет! Засыпь поля их смрадными костями И тлеть оставь — пусть внук по ним прочтет, Как защищал свое достоинство народ!

Потомкам Кито мир в довольстве дан, А над Испанией свирепствует тиран. Доколе червю грызть оливы плод? Когда забудут бранный труд герои?

Когда последний страшный день уйдет И на земле, где галл погряз в разбое, Привьется Дерево Свободы, как родное? Когда б ты был мечом врага сражен, Гордясь тобой, сдержал бы друг рыданья.

Но пасть бесславно, жертвой врачеванья, Оставить память лишь в груди певца, Привыкшей к одиночеству страданья, Меж тем как Слава труса чтит, глупца, — Нет, ты не заслужил подобного конца! Зато во сне ты мой! Но утром снова Душа к одру печальному летит, О прошлом плачет и уйти готова В тот мир, что тень скитальца приютит, Где друг оплаканный о плачущем грустит. Бранить меня успеете потом. Ты, критик мой, сдержи порыв досады! Прочти, что видел он в краю другом, Там, где заморских варваров отряды Бесстыдно грабили наследие Эллады.

Здесь был, богиня мудрости, твой храм. Над Грецией прошли врагов знамена, Огонь и сталь ее терзали лоно, Бесчестило владычество людей, Не знавших милосердья и закона И равнодушных к красоте твоей. Но жив твой вечный дух средь пепла и камней. Как в шуме жизни промелькнувший сон, Они ушли, мужи высокой славы, Те первые, кому среди племен Венец бессмертья миром присужден.

За партой учат дети Историю ушедших в тьму времен, И это все! И на руины эти Лишь отсвет падает сквозь даль тысячелетий.

Перед тобой Племен гробница — не тревожь их праха. Сменяются и боги чередой, Всем нить прядет таинственная Пряха. Был Зевс, пришло владычество Аллаха, И до тех пор сменяться вновь богам, Покуда смертный, отрешась от страха, Не перестанет жечь им фимиам И строить на песке пустой надежды храм.

Довольно бы того, что он живет. Но так он ценит свой случайный жребий, Что силится загадывать вперед. Готов из гроба кинуться в полет Куда угодно, только б жить подоле, Блаженство ль там или страданье ждет. Тебе он скажет боле, Чем все, что нам твердят о той, загробной доле. Нет часовых над ложем гордой тени, Меж воинов не встать полубогам. Вот череп — что ж? Для прошлых поколений Не в нем ли был земного бога храм?

А ныне даже червь не приютится там. А был Тщеславья в нем чертог надменный. Был Мысли храм, Души дворец блистал, Бурлил Страстей неудержимый шквал, Но все пожрал распада хаос дикий, Пусты глазницы, желт немой оскал. Какой святой, софист, мудрец великий Вернет былую жизнь в ее сосуд безликий? И, как дети, Пред Неизбежным смертные дрожат. У каждого своя печаль на свете, И слабый мнит, что Зло нам ставит сети.

Нет, суть в тебе! Твоих усилий плод — Судьба твоя. Покой обрящешь в Лете. Там новый пир пресыщенных не ждет. Там, в лоне тишины, страстей неведом гнет. Мы так срослись, еще твой голос внемлю, И ты жива для сердца моего. Ужель твое недвижно и мертво! Живу одной надеждой сокровенной, Что снова там услышу зов его. Подражание Катуллу Елене стихотворение, перевод А.

Эмме стихотворение, перевод И. Первое лобзанье любви стихотворение, перевод Вяч. Отрывок стихотворение, перевод А. Любви последнее прости стихотворение, перевод Вяч. Оскар из Альвы стихотворение, перевод Э.

Лэчин-и-Гэр стихотворение, перевод Вяч. Строки, адресованные преподобному Бичеру в ответ на его совет чаще бывать в обществе стихотворение, перевод Л. Воспоминание стихотворение, перевод А. Джорджу, графу Делавару стихотворение, перевод В. Когда б я мог в морях пустынных стихотворение, перевод В.

Стихи, написанные под старым вязом на кладбище Харроу стихотворение, перевод В. К Анне стихотворение, перевод В. Тщеславной леди стихотворение, перевод Л. Расставание стихотворение, перевод С. Надпись на чаше из черепа стихотворение, перевод Л. Ты счастлива стихотворение, перевод Б. Даме, спросившей автора о причине его отъезда из Англии стихотворение, перевод Д. Так ты оплачешь боль мою? Тех дней забыть мне не дано стихотворение, перевод Л.

Девушка из Кадикса стихотворение, перевод Л. К Флоренс стихотворение, перевод Б. В альбом стихотворение, перевод М. Стансы, написанные при проходе мимо Амвракийского залива стихотворение, перевод Т. Стихи, написанные после пересечения вплавь Дарданелл между Сестосом и Абидосом стихотворение, перевод И. Эпитафия самому себе стихотворение, перевод А. Песня греческих повстанцев стихотворение, перевод С.

Перевод греческой песни стихотворение, перевод Вяч. Прощанье с Мальтой стихотворение, перевод Вяч. Эпитафия Джозефу Блэкету стихотворение, перевод А. Не надо слов, не надо слов стихотворение, перевод Вяч.

К времени стихотворение, перевод Вяч. Перевод греческой любовной песни стихотворение, перевод Вяч. Ода авторам билля против разрушителей станков стихотворение, перевод О.

Подражание португальскому стихотворение, перевод И. На посещение принцем-регентом королевского склепа стихотворение, перевод С. Валтасару стихотворение, перевод Б. Еврейские мелодии Джордж Гордон Байрон.