Skip to content

Бамбино Андрей Сахаров

У нас вы можете скачать книгу Бамбино Андрей Сахаров в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Малыш Лесли Шаргин ходил гордый: Это в одиннадцать-то лет! В семье Смэлсов это было тоже горячее время. Отец и старший брат Джима — рабочий бензоколонки — возвращались домой поздно. На собраниях негритянская община поддерживала в городской совет Фореста Смэби. Отряд скаутов выступил к озеру Эйл рано утром на второй день каникул.

Перед тем как скауты ушли в поход, скаутмастер Смэби сказал: Желаю вам всем победы. Помните слова капитана Скотта: На завтра были назначены выборы. Патрули цепочкой один за другим уходили в сторону темнеющего вдалеке леса. Остальные — на северо-восток, в сторону лесистых холмов с их вершиной Диггерхилл, которая хорошо видна и отсюда — темноватая, хмурая, даже в этот солнечный ясный день.

Как и все скауты, он нес котелок, рюкзак с припасами и еще тяжелую палатку из нейлона, которая сильно давила на плечи. Но Джим не замечал этого. Все дальше и дальше уходили скауты в глубь леса. Все гуще становились кроны деревьев, а небо, казалось, подымалось выше и выше, проглядывая в редкие колодцы между деревьями.

Озеро появилось внезапно — синее и прозрачное. Мальчики вскрикнули, и тут же все смешалось. Палатки были брошены на землю, и через минуту скауты уже бегали, приплясывая на берегу, брызгали друг в друга холодноватой водой. Они успокоились только тогда, когда прозвучала команда к построению. Потом был отдых, а еще через час скауты уже были в боевой готовности.

Пробираться на Диггерхилл решили в сумерки, в одиночку. Под покровом пышных зеленых берегов скользнули в сторону каноэ, один за другим исчезали скауты в зелени леса. Они ловили в наступающей вечерней тишине каждый шорох, каждый затаенный звук. Идти нужно было осторожно. Одно лишнее движение — и тебя обнаружили, окружили, поймали. Он шел почти на цыпочках, затаив дыхание. Ему казалось, что каждый хруст ветки под ногами, каждый слишком откровенный вздох выдают его с головой.

Но проходила минута за минутой — все было спокойно. Джим направлялся вдоль Скалистого ручья вверх по течению. Однажды ему вдруг показалось, что он видит среди скал какое-то движение. Джим лег на траву и быстро бесшумно пополз в сторону. Трава была влажной от росы, и через несколько минут он промок до нитки.

Он обогнул подозрительную гору камней, сверил по компасу направление и снова двинулся вперед. Через некоторое время он услыхал приглушенный говор. Да, так и есть, он не ошибся. Несколько голосов негромко о чем-то спорили, кто-то тихо засмеялся. Джиму показалось, что он даже узнает голос Дональда. Разговоры и смех в засаде были элементарным нарушением бойскаутской дисциплины. Было ясно, что он достиг линии чужих патрулей, теперь нужно было быть особенно осторожным. Прошло еще несколько минут.

До вершины горы было не больше полукилометра. И в то же мгновение прямо на него из-за кустарника метнулась чья-то тень. Видимо, ему не доверили патрулирование в передней линии и оставили в тылу, на всякий случай. Уолт стоял перед Джимом — жилистый, крепкий, торжествующий. Ему, Уолту, конечно, не повезло: Джим отскочил в сторону и легкими длинными шагами побежал вдоль берега ручья.

Джим бежал легко, быстро. Сзади, скверно ругаясь и все более и более отставая, топал Уолт. Уолт на бегу подхватил большой кусок базальта и метнул его в спину Джима. Камень ударил того в бедро, и резкая боль всколыхнула все тело и разлилась по нему до последней клеточки.

Джим упал, но тут же, превозмогая боль, поднялся и, хромая, побежал дальше, взбираясь по скалистым выступам горы все выше и выше; на секунду он остановился перед глубокой расщелиной, примерился, оттолкнулся здоровой ногой. И все-таки Бэйкер настигал его. Еще несколько раз бросал в него камни, но Джим был уже настороже. Улыбка исчезла с его лица.

И вдруг сзади раздался крик. Обернувшись, Джим увидел своего преследователя. Он лежал метрах в двадцати, внизу, в расщелине, через которую минуту назад перепрыгнул Джим.

Видимо, не рассчитал прыжка, сорвался. Джим быстро стал спускаться вниз. Уолт лежал на боку и, тихо всхлипывая, стонал. Крупные капли пота выступили у него на верхней губе, на носу и на лбу. Джим ловко перевернул его на спину, ощупал тело, ноги, руки. Кажется, переломов нет, только ушибы и сильный испуг. Он сбегал к ручью, зачерпнул немного воды и вылил ее на голову Уолту. Тот открыл глаза и угрюмо посмотрел Джиму в лицо. Когда мальчики добрались до вершины Диггерхилла, игра уже закончилась.

Возбужденные споры и взаимные упреки были уже позади, и теперь обе группы были вместе и встретили их восклицаниями. Мы думали, что вы подались в сторону Чикаго!

Как ты дотащил его, Джим? В сущности он был неплохой парень, этот маленький толстяк Лесли. На следующий день бойскауты вернулись в город. Он был еще полон следов предвыборной борьбы. Теплый ветер гнал по улицам вороха бумаг: Дома было много приятного. Негры дружно голосовали за мистера Смэби, и он был избран. Теперь от него ждали выполнения предвыборных обещаний. Однако проходил день за днем, и отец все больше мрачнел: Он проявил себя лишь тем, что внес предложение о строительстве новой ветки железной дороги от поселка Вильсон — центра лесоразработок — до их городка.

С момента выборов Смэби больше не заходил в негритянский квартал, и Джим часто видел его отъезжающим в большой машине от подъезда банка или выходящим из единственного в городе небоскреба, где размещались теперь конторы предприятий Бэйкера.

Когда Джим однажды на улице радостно приветствовал его: Неподвижно застывшие морщины и отвисшие по-бульдожьи уголки губ делали лицо злобным и недоступным. Наконец наступил долгожданный день. В большом зале Вестминстерской церкви собралось много народу — здесь были родители, братья и сестры скаутов, школьные учителя.

А в центре зала тонкими зелеными рядами застыли бойскауты. За столом президиума настоятель церкви Кэлсоу — покровитель, улыбающийся скаутмастер Смэби, почетный гость — мистер Бэйкер, подаривший недавно отряду две новенькие моторные лодки. А на левом фланге отряда стоят в парадных костюмах Уолт Бэйкер и Джим Смэлс. Уолт самодовольно улыбается и шипит:.

Джим не обращает на него внимания. Сегодня есть дела поважней. Он стоит смущенный и ждет своего имени. Нет, недаром они потрудились этот год: Уолт молодцевато подходит к столу, произносит клятву, отвечает на вопросы, получает нашивку младшего скаута. А сейчас, господа, скауты покажут вам свое умение. Он пробирается сквозь толпу радостных родственников и друзей к столу, обращается к скаутмастеру, смотрит в его застывшее бульдожье лицо, ждет ответа, толстые губы его дрожат, руки растерянно теребят край новенького пиджака.

Как нам известно, вы там, в лесу, затеяли какую-то драку, сейчас вы требуете разъяснений. Это не в духе нашего движения. Он что-то резко говорит скаутмастеру. Тот краснеет от злости. Дома отец говорит Джиму:. Через два дня в городе состоялась первая после выборов демонстрация, организованная Обществом борьбы за права негров.

Над головами демонстрантов колыхались транспаранты и лозунги: Все началось с того, что Питер в этот день случайно попал на вокзал. Богатые иностранные туристы, дельцы из Линца и Зальцбурга, скупые осторожные крестьяне из Нижней Австрии — они не очень-то жаловали этого маленького жителя Вены в потертой старой курточке, в заплатанных брюках, взъерошенного, веснушчатого.

Они не доверяли ему свой багаж. Да и с какой стати? Он не носильщик, не шофер такси. Местный полицейский показывал ему увесистый кулак: Но сегодня, против обыкновения, никто не обратил на него внимания. Среди встречающих не было, как обычно, пожилых матрон, которые ненавидели его лютой ненавистью, и секретарей, поджидающих своих хозяев.

Откуда-то появилось много молодых людей с маленькими разноцветными флажками, радостных, смеющихся. Два полицейских озабоченно прохаживались взад и вперед, даже не повернув головы в его сторону, и Питер все-таки успел проскользнуть на перрон. Он походил немного туда-сюда, потом подумал, почесал кончик веснушчатого носа и ловко прицепился к проезжающей мимо тележке с большими деревянными ящиками. Он доехал до конца перрона. Потом медленно пошел назад.

Не успел он дойти до середины, как показался второй утренний поезд. Питер поплевал на руки, пригладил мокрыми ладонями желтые вихры, еще раз для уверенности потер веснушки на носу и, придав себе вид совсем пай-мальчика, двинулся к вагонам.

Сейчас появятся трости, серые с иголочки костюмы, желтые, пахнущие зажиточностью чемоданы. Но, к удивлению Питера, выходили совсем другие люди: Когда Питер обратился к одному из странных молодых людей и показал на большую спортивную сумку, которую тот держал в руке: Друзья, песню в честь первого жителя Вены!

Мы приносим счастье и радость везде, где появляемся. Там вас ждет представитель фестивального комитета. А уже через час Питер знал досконально все о фестивале молодежи и студентов в Вене. Сколько дней он продлится и где будут происходить фестивальные встречи, делегации каких стран уже прибыли в Вену, а какие ожидаются завтра к открытию фестиваля.

Весь день провел Питер с новыми друзьями. На следующий день утром Питер почистил курточку, выгладил брюки и смочил водой волосы. Посмотрел в зеркало — кажется, неплохо. Потом он сказал сестре:. С тех пор как отец уехал на заработки в ФРГ, Питер, несмотря на свои двенадцать лет, чувствовал себя главой семьи.

Шутка ли, единственный мужчина в доме. И пусть Клара работала — это не имело ровно никакого значения. Питер возмущенно дернул себя за нос: В этот день Питер узнал многое. Он понял, что такое дружба миллионов людей Земли, что значит ненависть к войне и угнетению. Он видел молодых африканцев и чехов, русских и японцев, бразильцев и французов. Они были как братья.

Но в этот же день Питер узнал и другое. Он видел самолеты, забрасывающие фестивальные колонны листовками. Листовки сеяли вражду и подозрение, а участники фестиваля отбрасывали их прочь. Он видел молодых повес, сующих в руки зрителям какие-то книжки.

В этот день Питер впервые увидел усатого. И когда тем пришлось убраться под натиском австрийских комсомольцев и усатый, хлопнув дверцей, рванул машину с места в карьер, Питер радовался вместе с остальными. Говорили, что готовится какая-то провокация на стадионе в момент торжественного шествия делегаций, но все обошлось благополучно. Вечером был фейерверк и танцы. Фестиваль шумел над Веной. Он шел от стадиона Пратер по аллеям парка к концертным залам и спортивным площадкам, шагал через Дунай, кружил по красавице Рингштрассе, стихая к полуночи и заново разгораясь с первыми лучами солнца.

Но на далекую окраину Бауэрштрассе, где жил Питер, доходили лишь его отзвуки. И сам Питер был здесь, пожалуй, его единственным представителем. Именно он на второй или третий день фестиваля приклеил на кирпичную грязноватую стену, что выходила в их двор, фестивальный плакат — разноцветную ромашку. А когда герр Отто, булочник, принес стул и, пыхтя, попытался снять ромашку со стены, Питер вышел из дома, задумчиво почесал кончик носа и вежливо сказал:. Герр Отто ничего не ответил. Он только сильнее засопел, взял стул и ушел к себе в булочную.

Питер почти не помогал. Он появлялся лишь под вечер, не торопясь проходил сквозь строй длинных деревянных столов, на которых стояло традиционное угощение здешнего люда: Утром он выходил во двор и начинал легонько насвистывать ставшую известной в Вене фестивальную песню, и тут же ребята сходились к нему с разных концов двора. Приеду — все расскажу….

И он направлялся в сторону трамвая. А к вечеру на Бауэрштрассе перед притихшими ребятами оживали красочные образы фестиваля. Питер рассказывал о манифестации за мир и дружбу:. Все радовались, а пожилые женщины плакали. Пришли какие-то парни, не наши, немцы из Федеративной Германии.

Говорят, фашисты, специально приехали, с антифестивальными листовками. Ну, им пришлось убраться. Питер хорошо запомнил этот вечер. Холодный, неизвестно откуда взявшийся ветер гонит над Дунаем рваные низкие облака. В свете прожекторов — поляна на берегу реки, запруженная молодежью, микрофоны, речи. Все это называлось митингом солидарности с народами колониальных стран.

А потом вынырнувшие из-за кустов навстречу участникам молодчики и с ними этот усатый. Он и на сей раз держался в тени. Но Питер-то знал, что это за люди. Вражеские листовки и брошюры летят в грязь. Тем и усатому пришлось снова уйти несолоно хлебавши. Но обо всем этом было слишком долго рассказывать.

Питер съел порцию сосисок и отправился спать. Наутро, выйдя во двор и призывно насвистывая, он, к удивлению, обнаружил, что двор был пуст. Не было ни Вальтера, который обычно что-то мастерил в углу из старых досок, ни толстяка Эдгара, на улице тоже было пусто.

Лишь подальше, около разрушенного во время войны и так и не восстановленного дома, наблюдалось какое-то движение. Питер подошел поближе и увидел странное зрелище: Почему бы не подзаработать. В развалинах их видимо-невидимо. Десяток штук в день — тридцать шиллингов — это как пить дать. Ни на каком вокзале столько не заработаешь. В другой раз, но только не в эти дни. Менять фестиваль на каких-то вонючих крыс.

У него было еще столько дел; нужно обязательно посмотреть русских танцоров, послушать певцов из Болгарии… Пусть они подавятся своими крысами. А послезавтра закрытие фестиваля — последний фейерверк на площади Ратуши — и прощай, праздник! Питер вскочил на подножку трамвая и, слегка переругиваясь с кондуктором, нехотя поднялся на площадку.

Сев на перила, он стал смотреть по сторонам. Вдруг Питер резко наклонился. Около разрушенного дома стояла точно такая же клетка с крысами, как и на Бауэрштрассе. А вон снова развалины и снова крысы.

Зачем понадобилось столько крыс? А потом все забылось. Питер смотрел во все глаза на стремительно танцующих русских парней в сапогах и разноцветных рубашках и вместе со всеми, забыв о своей солидности, кричал:. Когда Питер возвращался обратно, он вспомнил про клетки и стал внимательно всматриваться в дорогу, но их уже не было. На следующий день снова легкие алюминиевые клетки стояли вдоль окраинных улиц города, а мальчишки, совершенно ошалев от счастья, шарили по развалинам.

Вечером Вальтер принес домой двадцать шиллингов. Питер потер веснушки на кончике носа и задумался. Он совершенно ничего не понимал. Зачем этим антифестивальщикам крысы? Но если они их собирают, что-то тут неспроста. Такие люди не станут зря тратить время и деньги. На следующий день около четырех часов Питер был возле дома. Так хотелось остаться там, среди делегатов на Таборштрассе — они собирали чемоданы, грузили их на автобусы, а сами отправлялись на последние фестивальные встречи.

Автобусы позднее должны были забрать многих из них прямо с площади Ратуши и отвезти на вокзал. И вот он стоял, в старой курточке, выглаженных заплатанных брюках, и ждал усатого. В начале шестого в дальнем конце улицы показался большой автофургон. В таких из пригородов в Вену обычно возят молоко. Он неуклюже развернулся и остановился вдали около разрушенного дома. Из кабины вышли двое и направились к клетке.

Один в кожаной шоферской кепке, а другой — в тирольке. Вот он достал бумажник, повернулся, похлопал кого-то из ребят по плечу. Блеснули золотые зубы под тонкой полоской усов.

Питер колебался несколько секунд, а потом принял решение. Пока шофер и усатый занимались клеткой, он подошел к машине вплотную с другой стороны и огляделся. Он нагнулся, встал на четвереньки и быстро подполз под широкое днище фургона. Тогда Питер осмотрелся и, вцепившись руками в какие-то переборки, идущие вдоль днища, просунул туда же ноги и плотно прилепился к нему.

Хлопнули дверцы кабины, и машина медленно стала набирать скорость. Минуты через три она вновь остановилась. Открылись дверцы фургона, и началась погрузка еще одной клетки. От напряжения у Питера затекли руки и ноги, и, пользуясь остановкой, он осторожно переменил позу.

Теперь он просунул ноги поверх труб, а руками схватился за поперечные железные скобы и повис лицом вниз. Наверху закончили погрузку, и Питер услышал:. Первым помыслом Питера было соскочить. До Гринвельда было километров пятнадцать — выдержат ли руки? Но уже в следующее мгновение он вспомнил холодную усмешку усатого, его сжатый кулак, золотые зубы и еще крепче вцепился руками в железные прутья. Мостовая с каждым метром убыстряла бег перед его глазами, всего в полуметре от него неслась навстречу сплошной серой массой, качаясь, дурманя голову своим нескончаемым бегом.

Машина изредка потряхивала его, и тогда становилось совсем плохо. Руки снова затекли, и появилось нестерпимое желание разжать их хоть на мгновение, дать передышку. Он хорошо знал эту дорогу. Шофер, что работал на грузовике Отто, частенько брал его с собой, когда отвозил в Гринвельд хлеб.

Дорога шла по краю Венского леса. Деревья росли и вверху у обочины и внизу в глубоких оврагах, так что их верхушки зачастую приходились вровень с дорогой.

Это была очень красивая дорога. Навстречу бежали автомобили, и Питер слышал шум их колес. Там, наверху, была совсем иная жизнь, мирная и спокойная, а здесь, в переплете железных балок, среди грязи и копоти шел бой, шла война, и было немного страшно.

И дорога вовсе была не такая уж красивая. Правильней сказать, это была ужасная дорога. Самое главное — продержаться, не свалиться на эту проклятую бетонку. Питер уже не чувствовал ни рук, ни ног.

Просто он знал, что нужно держаться, и еще держался. Машина замедлила ход и повернула на неширокое шоссе, ведущее в Гринвельд. Еще несколько минут хода, и фургон въехал в какой-то двор. Питер опустил голову и огляделся. Пустынный двор, окруженный со всех сторон низкими каменными сараями, впереди двухэтажный дом с высоким каменным крыльцом.

Он осторожно освободил сначала ноги, потом руки и встал под машиной на четвереньки. Кося глазами по сторонам, стал растирать пальцы. Они стали совсем как деревяшки. Что же они затевают? Питер отполз немного вперед, чтобы его не было видно подходящему к машине сзади, и лег на землю лицом к дому.

Один раз ему показалось, что кто-то подходил к машине, и он сжался в комок и затаил дыхание, но тревога оказалась напрасной. Из дома вышел шофер и направился к фургону.

Питер быстро отполз назад. Он был готов к бегству в любую минуту. Но шофер, видимо, не заметил его. Он покопался в кабине и ушел обратно. Питер с тоской подумал, что площадь Ратуши, наверное, уже заполнена народом. Вот-вот зажгутся первые вечерние звезды и зазвучит последний аккорд фестиваля. Стукнула дверь, и из дома вышло несколько человек. Питер быстро занял прежнее положение. Было слышно, как клетки ставились на край фургона и крысы, видимо подгоняемые огнем, выбегали прямо в кузов.

Одна за другой подавались наверх клетки, и новые и новые десятки ног скребли над самой головой Питера. Что же вы, крыс руками выгонять будете? А фестивальщики вас ждать будут? Под покровом темноты, в разгар торжественного закрытия фестиваля они собираются вывалить всех этих тварей на площадь, вызвать панику, смять фестиваль, сделать бесславным его конец.

Времени оставалось в обрез. Нужно во что бы то ни стало открыть дверь фургона и разогнать крыс, но как, где? Конечно, только здесь, в лесу. В Вене этого не сделать — сразу же увидят. Кому какое дело, зачем и куда едут эти крысы.

Машина плавно катилась в сторону большого шоссе. Наверху сотни, а может быть, тысячи лапок, не переставая, скребли пол. Вечер наступил быстро, и дорога из серой превращалась в фиолетовую, а там, где деревья подступали ближе, она становилась совсем черной. Перехватывая руками и ногами балки, поддерживающие кузов фургона, Питер осторожно начал подтягиваться к тому месту, где кабина скреплялась с кузовом.

Машина шла не быстро, и сделать это было не особенно трудно. Лишь в одном месте ноги не нашли точку опоры, и он несколько десятков метров проволок их по асфальту под машиной, пока подтянулся ближе, перехватывая руками, и вновь зацепился ногами. Еще усилие, и он ухватился за толстый стержень, соединяющий кабину и фургон, и осмотрелся: Если зацепиться ногами за выступ вентилятора, то….

Упираясь руками и ногами в стену кабины и фургона, Питер подтянулся кверху. В это время машина притормозила и, повернув на шоссе, стала набирать скорость.

Питер поднял голову над фургоном. В одно мгновение Питер взобрался наверх и пополз к краю крыши. Зацепился ногами за выступы вентилятора, опустил руки, дотянулся и потянул ручку вниз, но не тут-то было.

Питер с силой дернул рукоятку вверх. Дверца открылась и захлопала взад и вперед от встречного ветра, и тут же Питер увидел у порога десяток остреньких морд, обнюхивающих воздух. Нет, крысы явно не хотели прыгать на дорогу. Питер прицелился, освободил ноги и скользнул прямо на дверцу, потом подтянулся на ней ближе к кузову и, дрожа и задыхаясь от омерзения, прыгнул в эту отвратительную живую кашу.

Он упал на пол фургона, и крысы брызгами разлетелись в разные стороны, и не успел он подняться, как их волна уже захлестнула его. Они впились зубами ему в руки и ноги, и он вдруг заплакал от страха и начал стряхивать их с себя, расталкивать ногами. Факел, если бы сейчас был факел! Питер выхватил из кармана зажигалку, сбросил куртку, сорвал рубашку и поджег ее. Он сунул огонь прямо себе под ноги, и крысы отступили. Он опустил горящую рубашку к полу и погнал их к выходу.

Серые волны крыс одна за другой подкатывали к краю фургона и падали вниз. Рубашка догорала, она уже жгла руки. Внезапно Питер увидел длинный железный прут, которым обычно вытаскивают ящики с молоком из дальних углов фургона. Он схватил его и начал мести им по полу, выталкивая новые и новые стаи в отверстие двери. Несколько десятков крыс еще метались на дне кузова, но железный прут беспощадно гнал их к двери.

Питер увидел, как подбежали люди. Его рот ощерен, да он сам — крыса, зеленая большая крыса! Питер ткнул прутом прямо в эту надвигающуюся на него отвратительную физиономию и услыхал неистовый крик. В ту же минуту сильный удар оглушил его. Они били его долго и мастерски, а он, еще не потеряв сознания, старался подставить спину и закрывал руками глаза.

Потом, когда вдали показались огни машины, они взяли его за руки и, раскачав, бросили под откос. Питер несколько раз перевернулся в воздухе и покатился вниз по мягкой нежной траве, ударяясь о деревья. Питер пошевельнулся, и сразу острая боль пронизала все тело. Скрипя зубами, он повернулся лицом к траве и пополз вверх.

Левая рука, видимо, была перебита. Он ее не чувствовал. Но ноги, кажется, были в порядке. Отдыхая через каждые два-три метра и обливаясь потом, Питер наконец добрался до обочины дороги.

Когда вдалеке засветились фары автомобиля, он собрался с силами, встал и поднял вверх здоровую руку. Шел грузовик с бутом. Шофер притормозил и высунулся из кабины. Только меня с моим товаром к ратуше не пустят. Я тебя высажу неподалеку. Когда машина остановилась невдалеке от увитого гирляндами огней огромного здания ратуши, праздник подходил к концу. Питер сел под деревом и стал смотреть.

Он смотрел на эстраду, где юноши и девушки пели и танцевали, на аплодирующих жителей Вены, на огни старой ратуши и на далекие звезды. А когда в небо взлетел последний фейерверк фестиваля, он заулыбался запекшимися от крови губами и почесал кончик носа.

Еще он посмотрел, как делегаты подходили к автобусам, жали руки остававшимся и автобусы увозили их в сторону вокзала. Она подвела его к зеркалу. Оттуда на него глянуло разбитое, все в кровоподтеках лицо, внимательные усталые глаза. Он первым увидел этого приличного белого господина: Рядом с ним шла высокая дама в ярком сиреневом платье и седых буклях. На ее пальцах сияли золотые кольца, на шее сверкало прекрасное, дорогих камней ожерелье.

Теперь Ракиш почти наверняка знал, что завтрашний праздник Холи он встретит хорошо. Вся индуистская Индия, все, кто верил в великого бога Вишну, готовились к этому празднику, наступающему в первое воскресенье марта, дню начала индийского лета, дню урожая, дню радости. Праздник Холи придет завтра, и пусть в жизни было и будет много трудностей, но завтрашний день он, Ракиш, должен встретить, как все индийцы: Это будет веселый и радостный праздник.

В этот день — и это знали все — даже самые почтенные господа будут ходить выпачканными краской. Потом наступит вечер, и вся Индия начнет отмываться, стирать краску с лица и рук, отмывать и сушить одежды — благо делать это легко, ведь все краски водяные. Они легко растворяются и смываются. А на следующий день люди вновь примутся за работу.

Но все это будет завтра, а сегодня Ракишу необходимо было заработать к празднику по крайней мере две-три рупии, чтобы купить полдюжины бананов и накормить завтра праздничным завтраком и себя и старика Мохэна. Одну рупию он уже набрал и теперь к вечеру старался добрать остальное. Поэтому он так стремительно бросился к почтенным белым господам. Он только никак не мог взять в толк, как их могли пропустить мимо и Амита, и Аран, и другие ребятишки: Еще несколько шагов, и приличный господин со своей дамой вошли в его, Ракиша Шармы, владения, и теперь бизнес с ними мог делать только он, Ракиш.

Почтенный господин шел не оглядываясь, а Ракиш продолжал семенить рядом с ним, настойчиво протягивая и протягивая ему газету. Здесь были его владения — маленькая асфальтовая площадка, там, где начинались ряды Тибетского базара, всего несколько квадратных метров, но они принадлежали только ему и сюда не вступал никто: Рядом с ним, начиная от угла рынка до старого баньянового дерева, под которым отдыхали рикши и таксисты — выходцы из Пенджаба — в своих разноцветных чалмах, начинались владения пятилетней Амиты Мехта, а дальше промышляла старшая из них, двенадцатилетняя Каран Даду с полуторалетним братишкой на руках.

Это все, кого знал в этих краях Ракиш. Они продавали газеты, которыми их снабжали старшие, помогали перетаскивать багаж, торговали цветами, чистили обувь, протирали на перекрестках, чуть ли не на ходу, у автомашин их ветровые стекла…. И все они свято соблюдали правила своего бизнеса: Правда, иногда бывало так, что дело завязывалось на одном конце улицы, а заканчивалось на другом.

Шарма всегда это чувствовал по смущенному взгляду, по тому, как он втягивал голову в плечи и норовил побыстрее пройти мимо. Все это означало одно: Но чтобы сказать все это, требовалось пробежать за господином или госпожой немалое количество шагов, и при этом Шарма порой попадал во владения соседей, но они молчали.

Они понимали, что Шарма делает свой бизнес и что ему просто не хватило собственных владений, чтобы уговорить прохожего. Не раз и не два Шарма видел, как в его владениях вдруг появлялся какой-нибудь мальчишка с той стороны Джанпатха, бегущий рядом с прохожим и настойчиво предлагающий ему какую-то вещицу. Самое же главное было в том, чтобы начать бизнес в своих владениях, а дальше уж как повернется дело. Совсем крохотная, в сером дырявом платьице, с нечесанной пышной копной волос, огромными печальными глазами и вечно протянутой рукой, в которой трепетала очередная газета, она вызывала всеобщее сострадание, особенно в поздние, вечерние часы.

У нее часто покупали газеты или просто клали ей в ладонь монеты, и она радостно бежала к стене дома, где в темноте с пачкой газет сидел ее отец Сареш Мехта. Он был еще не стар, но выглядел глубоким стариком. Тощий, с бурой морщинистой кожей, с седыми волосами, Мехта сидел на асфальте, вытянув вперед истощенную болезнью несгибающуюся ногу, а рядом с ним валялись две толстые палки, при помощи которых он добирался сюда от своего жилища.

Мехта клал монеты в карман белой грязной рубахи и выдавал Амите новую газету. Амита промышляла рядом с площадкой Ракиша, и, если прохожий жалел ее, подавал ей, она тут же ковыляла к Ракишу и указывала на уходившего господина пальцем.

Ракиш сразу же понимал, что в темноту уходит человек с добрым сердцем и ему ничего не стоит бросить еще несколько пайс ему, Ракишу. Ракиш бросался следом и просил: И правда господин лез в карман, и вот они, пайсы, уже зажаты в кулаке, молодец Амита! К ночи, когда иссякал поток прохожих, все люди улицы — большие и маленькие — уходили с Джанпатха и скрывались за сараи Тибетского базара. Там находились их жилища: Здесь они спали, ели, обменивались своими новостями. Ракиш появился на Джанпатхе два года назад, когда ему еще не было и пяти.

Он бежал сюда из Старого Дели, из этой человеческой толчеи, где людей было, наверное, больше, чем песка перед зданием Красного Форта. Здесь жили ремесленники, мелкие торговцы, рабочие, безработные, которые долгими месяцами не могли найти себе никаких занятий. Старик Мохэн уже позже рассказывал Ракишу, что, когда в году на башне Красного Форта взвился национальный флаг Индии, им казалось, что все то, о чем мечтал Махатма Ганди, чему он учил народ, вот-вот станет действительностью, что на индийскую землю придет справедливость и благосостояние, что все люди будут помогать друг другу и трудиться друг за друга, что все это будет достигнуто мирным и спокойным путем без насилия и борьбы.

Время шло, и многое действительно менялось. Белые господа уже не могли больше помыкать индийцами, и теперь люди с гордостью говорили: Правительство сооружало новые заводы и фабрики, проводило железные и шоссейные дороги, и в этих стройках Индия обретала индустриальную мощь, все больше укрепляла свою экономическую независимость.

Бхилайский металлургический завод, сооруженный при помощи Советского Союза, там, на севере, стал символом новой промышленной Индии. О нем говорила вся страна. Сотни тысяч, миллионы людей получали на этих стройках работу, а значит, средства к жизни, хлеб и кров. Проводилась аграрная реформа, и миллионы крестьян, бедных арендаторов получали в свои руки пусть небольшие, но собственные участки земли.

Но слишком долго закабаляли страну, многострадальный народ Индии иностранцы; слишком большие жертвы были принесены в прошлом ради прибылей колониальных властей и собственных феодальных владык. И по-прежнему в руках индийских и западных предпринимателей находились фабрики и заводы, крупная торговля; по-прежнему большая часть земель принадлежала латифундистам, а основная масса крестьян имела жалкие клочки земли.

Ракиш ушел из Старого Дели в те дни, когда семье стало особенно трудно после смерти отца. Мать одна уже не могла прокормить детей. Так он дошел до оживленной торговой улицы Джанпатх, но и тут обнаружил, что все места были разобраны.

Выручила его все та же Амита. Она тогда едва-едва научилась ходить, но уже бойко вошла в мир мелкого полуторгового-полунищенского бизнеса. Она увидела мальчишку, которого гнали по Джанпатху другие маленькие продавцы газет, протянула ему руку и отвела на угол близ Тибетского базара — говорить она не умела и лишь что-то промычала, указывая пальцем на большое дерево, росшее поодаль.

И вдруг Ракиш обнаружил, что его никто не гонит, что он может стоять здесь сколько угодно. Потом Амита отвела его к старому Мохэну. Около него лежала пачка нераспроданных газет. Случилось так, что несколько дней назад внук Мохэна внезапно заболел и, промучившись несколько дней, умер. Сам же Мохэн был слишком стар и болен и не мог бегать за прохожими.

В этот момент и появился на Джанпатхе пятилетний Ракиш. С тех пор эта площадка стала его владениями, а у них с Мохэном появились завтраки и ужины. Спасибо и Амите, которая хорошо помогала ему, мальчишке. Теперь же по какой-то непонятной причине Амита прозевала почтенного белого господина и его даму, и Ракиш мог спокойно делать свое дело.

Он семенил рядом и настойчиво просил:. Почтенный господин шел, не замедляя и не ускоряя шаг. Он лишь повернулся к своей даме и сказал:. А во времена отца их и духу здесь не было. Сидели в своих трущобах старого города. Ракиш не притрагивался к почтенному господину, он просто бежал рядом и делал свое дело, трогать людей руками по законам улицы было не принято. Он снова забежал перед почтенными господами и, подпрыгивая чуть впереди них, все протягивал и протягивал им газету:.

И тут произошло неожиданное: Тяжелый, с гофрированной поверхностью ботинок пришелся как раз в то место, где нога Ракиша не была прикрыта лохмотьями.

Ракиш взвизгнул, как собачонка, и упал на мостовую. Он еще не понял, в чем дело, как почтенный господин шагнул к нему и пихнул его со всей силой еще раз:. Ракиш лежал на тротуаре и был не в силах подняться, газета отлетела прочь, и теперь легкий вечерний ветерок слегка шевелил ее страницы.

Потом он встал на четвереньки, подполз к газете и взял ее в руки: Потом он посмотрел в ту сторону, куда направились почтенные господа: Нога Ракиша нестерпимо болела; он приподнял лохмотья и увидел проступившее даже сквозь смуглую кожу большое багровое пятно. То, что сделал с ним белый господин, было неслыханным. Он, конечно, мог не покупать газету, но не имел права бить его во время его, Ракиша, бизнеса.

Это знали все как в Старом, так и в Новом Дели, это знали люди по всей Индии, и каждый понимал, что прошли те времена, когда белые люди могли безнаказанно избивать их, индийцев, за дело и без дела. Просто так, в свое удовольствие. Вид у него был настолько удрученным, а ковыляющая походка настолько натуральной, что он очень быстро продал в тот вечер несколько газет, сострадательным прохожим и набрал-таки две рупии.

Большего он сделать не мог: Старый Мохэн, увидя хромающего Ракиша, тихо ахнул, потом осмотрел ушиб, тут же ушел в темноту и вернулся с пачкой каких-то листьев. Он намочил их водой, приложил к ушибленному месту и перевязал старыми лоскутами. Наутро боль в ноге немного поутихла, и Ракиш поднялся, надел свою единственную непорванную рубашку.

Это было время, когда все обитатели, ютившиеся на задворках Джанпатха, готовились к празднику Холи. Они неторопливо приводили себя в порядок: Затем он направился в овощную лавку и купил Мохэну несколько бананов на завтрак.

На это ушла рупия. На остальные здесь же, у уличных торговцев, он приобрел несколько бумажных пакетиков с краской. Ракиш отдал бананы старику и медленно вышел на улицу. Ему нестерпимо хотелось есть, но пакетики с разведенной краской были для него сегодня дороже.

Не торопясь, Ракиш прошел по улице Джанпатх и остановился напротив большого белого отеля. Здесь было все тихо, он знал, что в этот день белые господа избегают до двух часов дня, когда кончается праздник, выходить на улицу. А праздник уже начался. Вот вдали показалась толпа молодых людей. Все они были выпачканы краской с ног до головы. Они поравнялись с Ракишем, и он вышел, улыбаясь, им навстречу, в своей почти новей белой рубашке, и тут же они окатили его красной, голубой, зеленой краской, залили его лицо, волосы, превратили рубашку в разноцветную мокрую тряпку.

Ракиш стоял и смеялся. Это был индийский праздник и индийский обычай, это был его праздник. И если бы сейчас он влепил в лицо кому-нибудь из этих молодых людей один из своих бумажных пакетиков, то это было бы справедливо и весело.

И ему очень хотелось это сделать, но он вытерпел. Потом нахлынула новая толпа, и снова ему пришлось принять на себя изрядное количество подкрашенной воды. Он стоял, выпачканный в разные цвета, быстро высыхая на солнце, и неотрывно смотрел из-за кустов на двери отеля, но там по-прежнему царила тишина. Белые господа стали выходить из своего укрытия где-то около часу дня, когда праздник на Джанпатхе начал стихать.

Наконец Ракиш услышал, как служитель отеля, дежуривший у входа, крикнул в сторону стоянки автомобилей: Он был одет в светло-серый костюм, который так хорошо оттенял его седые виски, рядом с ним шла миссис Уисби в длинном зеленом платье.

Он подскочил к почтенным господам и с размаху влепил в серый пиджак мистера Уисби сразу два бумажных пакетика. Они с шумом разорвались, и красная и зеленая краска потекла по одежде мистера Уисби, заливая белую сорочку, брюки.

Еще один взмах руки — и на зеленом платье миссис Уисби расползлось фиолетовое пятно. А кругом стояли и радовались люди. Хохотал служитель отеля, смеялись водители стоящих во дворе отеля такси, улыбались рикши, дежурившие около своих трехколесок.

Ах, этот веселый праздник Холи! Пусть и белые господа привыкают к его радостям и шуткам, пусть они веселятся вместе с индийцами. И вдруг смех и веселые возгласы стихли. Мистер Уисби прыгнул к Ракишу и схватил его за плечо. В праздник Холи никто не имел права наказывать индийца, если он, по обычаю, выпачкал кого-нибудь краской. Любой человек должен с достоинством принять веселую шутку, нравится ему это или нет. Мистер Уисби еще держал Ракиша за плечо, а люди все ближе и ближе подходили к белому господину, и пальцы у них были сжаты в кулаки.

Мистер Уисби оглядел надвигающихся на него людей, опустил руки, потом оскалил зубы, улыбнулся и тихо сказал:. Ракиш Шарма сидел на своем любимом пятачке близ Тибетского базара, вслушивался в звуки уходящего дня, грелся на солнце, обсыхал и смотрел на белую стену дома, на которой кто-то совсем недавно, пока он стоял около отеля, написал краской огромными буквами всего два слова: После шести, как это нередко случалось последнее время и утром, и вечером, они столкнулись в дверях подъезда, и, как всегда, Джулиано не захотел уступить ему дорогу.

Джулиано шел к дверям не сворачивая, не замедляя шаг и не поворачивая головы в ту сторону коридора, откуда приближались шаги Франческо Барани. Джулиано еще не видел полицейского, но отчетливо слышал цоканье по каменным плитам его подбитых подковами ботинок. Мальчишка шел вперед, нагнув голову, и его темные длинные волосы совсем закрыли ему лоб, а из-под них, запрятавшись под нахмуренными черными бровями, упрямо и настороженно смотрели прямо перед собой два прищуренных темных глаза.

И тут же сбоку надвинулся темно-зеленый мундир Барани, но Джулиано, все так же не оборачиваясь, толкнул перед носом у полицейского ногой тяжелую входную дверь и вышел на залитую мягким вечерним солнцем виа Санта-Никколо. Он направился к набережной Арно и слышал, как за спиной взревел мотоцикл синьора Барани. Полицейский догнал его, затормозил и выплеснул из выхлопной трубы ему чуть не в лицо облако синего вонючего дыма, потом насмешливо крикнул:.

Он уже заворачивал налево за угол, на набережную, а Джулиано все еще стоял, отплевывался, протирал глаза и думал, что могли бы означать слова полицейского. Они ненавидели друг друга в основном молча, и, если Барани вдруг ни с того ни с сего заговорил, в этом обязательно должен быть скрыт какой-то смысл, слишком много злорадного торжества было в его словах, слишком нехорошая ухмылка промелькнула под прозрачным забралом его мотоциклетного шлема.

Они жили в одном доме на Санта-Никколо, в двух шагах от набережной, между мостами Алле Грацие и Санта-Никколо, на втором этаже четырехэтажного старого дома с красной черепичной крышей — двадцатилетний Франческо Барани, сын торговца антиквариатом с пьяцца дель Дуомо, и тринадцатилетний Джулиано Альберти, сын типографского рабочего фирмы Джунти-Нардини. Они ненавидели друг друга давно, еще с тех пор, как Барани учился в школе, а Джулиано — совсем малыш — копошился на мостовой перед домом и рисовал разноцветными мелками, которые подарил ему отец, разных зверей, птиц, дома, людей и все, что ему заблагорассудится.

Барани норовил пройти прямо по рисункам Джулиано и еще специально шаркал по асфальту ногами. При этом он бормотал себе под нос: Отец Барани был одним из районных руководителей демохристиан и Франческо так же, как отец, люто ненавидел коммунистов; а отец Джулиано, Сандро Альберти, был коммунистом. И чем хуже шли дела демохристиан во Флоренции, тем яростнее ненавидел сын торговца маленького Джулиано. Сначала Джулиано не понимал этих приступов ярости, он просто прикрывал телом свои рисунки, а по большей части норовил не попадаться здоровяку Франческо на глаза.

Потом он подрос и стал неразговорчивым серьезным маленьким синьором с длинными до плеч черными волосами и нахмуренными бровями. К этому времени Джулиано научился кое в чем разбираться. Он ходил с отцом на митинги, организуемые флорентийским городским комитетом компартии, а когда ему исполнилось десять лет, сам стал активистом.

Мальчишки и девчонки, в основном дети флорентийских рабочих, помогали в охране митингов, демонстраций, забастовок своим отцам, матерям, старшим братьям и сестрам: Они, кроме того, организовывались и сами: Там-то Джулиано стал впервые по-настоящему учиться рисованию и лепке. Потом он пристрастился к музеям и часами простаивал в галерее Уффици перед прекрасной мадонной Липпи, картинами Боттичелли, Перуджино, Тициана, Рафаэля.

Он в жизни не видел ничего подобного. Когда он смотрел на полотно, то ему казалось, будто перед ним раскрываются все тайны мира, все его радости и горести; он уходил из музея взволнованный и потрясенный. С тех пор как это чувство пробудилось в нем, он уже считал эти музеи, эти картины и сам город, где он жил, его истертые временем мостовые, его древние мосты и здания частью своей жизни. В двенадцать лет Джулиано стал помогать отцу: Он стоял и смотрел на репродукции мастеров прошлого, видел их непревзойденный рисунок, их неподражаемый свет, ему становилось радостно оттого, что он прикасается к великим тайнам творчества, и грустно потому, что сам он, со своими детскими рисунками, был так неизмеримо далек от этого совершенства.

И все равно это была его жизнь, его Флоренция! Он приходил домой задумчивый, смятенный, и отец смотрел на него и говорил: Все было бы хорошо, если бы не младший Барани: Однажды Джулиано все-таки рассчитался с Франческо. Это было во время антифашистского митинга на пьяцца Беккариа.

Франческо и его друзья пришли сюда, в район, контролируемый коммунистической префектурой, пьяные, с велосипедными цепями в руках и напоролись на посты рабочей самообороны. Джулиано тоже стоял в охране митинга; он шнырял по соседним улицам, смотрел, не собираются ли фашистские молодчики сорвать митинг.

И Франческо, конечно, был среди них. Джулиано не помнил уже, как он добежал до площади, как крикнул пикетчикам: Только потом, отдышавшись, он увидел удирающих юнцов; их цепи, палки, кастеты валялись на мостовой. С тех пор Барани стал еще злее. А потом он надолго исчез и через несколько месяцев появился в полицейской форме.

На нем скрипели новые ремни, мотоциклетный шлем блистал в солнечных лучах; Барани шел с опущенным прозрачным забралом, хотя в этом не было никакой необходимости — никто на него не нападал, и защищать лицо было не от кого. С этого момента он перестал обращать внимание на Джулиано, но мальчишка чувствовал, что Барани следит за ним. Теперь они часто сталкивались в дверях подъезда: Джулиано спешил в школу, а Барани — на дежурство. Иногда полицейский насмешливо цеплял его словами: Джулиано лишь хмурил густые брови и прищуривал глаза.

Он не боялся Барани, но ему было противно. В нашей онлайн библиотеке произведение Бамбино можно скачать в форматах epub, fb2, pdf, txt, html или читать онлайн. Онлайн библиотека КнигоГид непременно порадует читателей текстами иностранных и российских писателей, а также гигантским выбором классических и современных произведений. Все, что Вам необходимо — это найти по аннотации, названию или автору отвечающую Вашим предпочтениям книгу и загрузить ее в удобном формате или прочитать онлайн.

На сайте будет доступен только небольшой отрывок для чтения онлайн, без возможности скачивания. Ознакомительный фрагмент позволяет заинтересовать читателя произведением. Администрация сайта призывает своих посетителей приобретать книги только легальным путем. Книжный Гид создавался как бесплатный книжный проект, на котором отсутствуют платные подписки и различные рекламные баннеры.

Мы хотели бы остаться тем проектом, которым Вы нас знаете — с доступными для бесплатного скачивания книгами и отсутствием рекламы. Нам крайне необходима Ваша финансовая помощь для развития проекта. Мы готовы информировать Вас о книжных новинках.