Skip to content

Письмо самому себе Борис Нарциссов

У нас вы можете скачать книгу Письмо самому себе Борис Нарциссов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Идем к каким-то поездам. Ты вот сейчас за этой дверью. И по утрам — В стократ отчаянье потери. Над оркестром — пущенной в ход машиной, Блестящей и смазанной хорошо, — Одичав, метался маэстро, одержимый Чьей-то страшной и хладной душой. Над оркестром, бесформенный и текучий, Колыхался композитор-вампир, В дирижера вселялся и скрипки мучил, Предвкушая обильный и сладкий пир.

Судорогой рук и скачками темпов Торопил прорыва упругий бурун, Рыча сквозь медные горла инструментов Голосовыми связками струн. И когда наконец упырь-композитор, Расширив несуществующие глаза, За столб пограничный, за черный пюпитр Невидимым облаком вылился в зал. И сердце сидящего в кресле потрогал Гобоя нежной губой, Уступом взбежал до затылка восторга Холодный и страшный прибой. Что пользы в этом позднем разговоре? Наложена тяжелая печать На дверь к тебе, и двери — на запоре. Закроют скоро мне мой счет большой, Но горький счет к тебе я сохраняю.

Разорваны списки, Все уплатились долги! О мой далекий и близкий, Больше себе ты не лги! Я когда-то был кошкой, большой и пятнистой, С золотыми топазами чуть прищуренных глаз. Как змея, я скользил между шепчущих листьев И с удавом древесным я сражался не раз. В том лесу, где я жил, рос цветок ядовитый. И ему поклонялись дикари той страны, Потому что он страшен был, с пастью открытой.

Из которой сочились капли яда — слюны. После влажного полдня томилось всё, млея. И,в растеньях ползучих свернувшись в клубок, Я был точно цветок этой злой орхидея, В черно-бархатных пятнах золотистый цветок. Я такой ж теперь, осторожный и хищный, И чужой посреди мне враждебных людей. Но душа обреченно опять ее ищет — Орхидею-пантеру среди орхидей. Кто-то таинственный в белом Начал певучий рассказ: Нежно струится дрожанье Тонких невидимых струн.

На пол легли от гераней Тени неведомых рун. Выйди и встань обнаженной, Сдайся томлению грез: Месяц прозрачный и белый Пристально смотрит и ждет. В сумраке спальни несмело Кто-то навстречу идет. Я смотрюсь в зеркала мертвецом.

Вот, когда-то подругу любил… Но любовь не нужна мертвецу. Снежный холод концами зубил Подбирается к сердцу, к лицу. Над снегами морщинистый шар: Закат тускнеет, медленно горя, Стволы чернеют в золоте заката. И угасает, величав и прост, Закат — последние минуты славы. Я в наш дом возвратился совсем уж ночью: Дом был пуст и незаперт — покинут Был за городом где-то: Иногда только в нем где-то в комнатах дальних Появлялся отец мой давно уж покойный.

Он был очень, и тоже как я, озабочен: Между нашим и домом соседа На свободном участке вулкан вдруг прорвался, Небольшой, но дошел до вторых этажей. Все, конечно, боялись, что треснет земля И весь пригород лавой зальется, И поэтому всё было пусто. Только кот полосатый остался, Почему-то со страхом меня избегая, И, что хуже всего, сам не мог разобрать я, Что живой или мертвый хожу сам в потемках.

Видали ль вы портретных двойников? Я встретил раз таких, — и никакой ошибки: Один — студент; мы вместе были в Тарту. Другого — встретил на войне случайно. Так говорится, что у идентичных Судьба, болезни, смерть — все те же. Я думаю, что там судьба сложнее.

Попробую в стихах здесь рассказать Про собственных — увы! Сонный Дерпт, Академический эстонский Тарту. Цех Поэтов, И все в очках, и все — Борисы.

И ментор старший наш: Борис Васильич Правдин, Доцент, поэт, эстет и шахматист. Абстрактная картина — из цветных кусочков. Так вот, в числе своих других знакомых Борис Васильич Третьякова знал, Точней: И все мне говорил он, что Сережу Я точно повторял и голосом, и видом, — Двойник, лет на пятнадцать запоздавший!

Вы послужили злу, а зло Всё тем же платит — тоже злом. Что думали вы в час последний, Когда вели вас на расстрел? А через много, много лет, Уже совсем за океаном, Вторым по счету для меня , Мне мастер шахмат Браиловский говорил: Вот с Гатчины в семнадцатом году!

А как же — вместе юнкерами были, И вы не очень изменились! Ведь вас зовут Борис Нарциссов?.. Ну, да, и Анатольич. Ну, да, и юнкером я был, Но только в Таллинне, в казармах Тоньди И этак лет пятнадцать позже. Что стало с ним?

Не вовремя надел Он золото погон заветных: Последние минуты пред атакой, Иль самосуд, иль Бела Кун в Крыму… Я думаю — недолго был я с двойниками, Я, — как-то чудом уцелевший. А как же с общею судьбою — Как верят — идентичных близнецов? Как будто тройники такие Случайны и не связаны ничем… А отчего во снах бывал я обреченным? А отчего стихи мои такие? И я за вас впитал паучий ужас Прекрасной, но жестокой жизни? Ответил ей неловко я:.

Плюс Световой год — расстояние, которое свет проходит в один земной год. И ни там его нет, и ни здесь его… 3. Нуль Тяготение сжимает звезды до нуля до — черных ям. Город Без конца, без конца мостовые — До утра будет этот кошмар… Смотрят мертвенно окна слепые На пустынный ночной тротуар.

Двойник В эту ночь над осеннею грязью Низким пологом шли облака. Увеличение — х Нарциссова Высокий, прямой, Красный, как пламя зари, С шелковым блеском своих лепестков, К солнцу он был обращен — Так, как сердце мое к любви. Красный тюльпан, Сердце мое! Нарциссова Миндаль чуть раскосых глаз И смоль пол платком волос, И на платье — птиц летящих экстаз На фоне цветных полос. Снаружи к стеклам черным Прильнула ночь заплаканным лицом.

Блестели мирно капельки чернил. И вдруг каким-то чувством над глазами Я чье-то приближенье ощутил. Услышал шорох, быстрый и скрипучий; Взглянул и на обоях, над столом, Увидел лапы острые паучьи Угластым, переломанным узлом,. И вот сегодня снова Приполз и омерзительно застыл. И ужас одиночества ночного Колючей дрожью голову покрыл,. Убить его я не могу. В хищной тишине Смотреть я должен, как сереют Его кривые лапы на стене.

Я был заперт в сырых погребах. Были стены в белесых грибах. И зеленая плесень светила Из углов паутинных и стылых. Это было совсем на краю: Истончив оболочку свою, Я подполз к обиталищу этих, Сероватых, не видных при свете.

И в ответ проступал из-под низу Мягкотелый, расплывчато-сизый, Этих мест постоянный жилец — Со своей мертвечихой мертвец.

Перед зеркалом я застыл. И, граненой толщей расколот, Мир стеклом себя повторил. Через глаз — колебания света, И потом колебание — мысль.

Разве тоже не зеркало это — В глубину опрокинута высь? Это старое зеркало тускло, — Но качну — и колеблется твердь. И я тоже — стеклянный и узкий, — Отражаю: И я сам себя отражаю, И зову это коротко: Вещает в вещах И пыльный, и сдавленный голос: К вещам прикрепляется прожитый день И прячется сбоку и сзади; Вот — в лавке старья огляди дребедень: Она — точно кошка в засаде.

Не вывернуть мира с лица на испод, Но мозг — и возможно, и должно. Тогда постепенно проступит, как пот, Сквозь явное мир позакожный.

Как пленка, порвется обычное вдруг. Худой, голубой и спящий По городу лунный человек пошел, Огибая острые ящики Домов, окутанных месяцем в шелк. К Светлому были направлены Зрачки, помутневшие, как опал.

И рот он кривил, как отравленный, Попадая в черной тени провал. Прозрачные и легкие знакомые По воздуху плыли перед ним. Лица, события и комнаты В памяти лунной скользили, как дым. Проснувшись, дневной и нормальный, Временами он слышал на миг, Как звал его опечаленно Его голубой двойник. Пыльники, пауки и свещеглазники Населяли старый чердак: Третьесортная нечисть, грязненькая И страшная не так. Пробегали и прятались шорохи.

Проследи — зададут слуху дел! В полинялых изломанных шторах Жил скелет — и желтел, и худел. Так, событиями не обильна, Протекала чердачная жизнь. Только раз режиссера страшного фильма Удалось им насмерть загрызть. Ночью в сарае темно. Двери от ветра в размахе. Белое, в длинной рубахе, Изредка смотрит в окно. Скрывшись, — опять на чердак; Где-то под крышей горбатой. Там, где уютнее мрак,. А ветер Ломится в дверь чердака. Пробует окна, пока Серым восток не засветит.

Улеглись и уснули люди. На столе в потемках допел самовар. И тогда, почуяв, что не разбудит, Из мочки тихонько вылез угар. Нырял и качался летучей мышью, По комнатам низко паря. Худыми руками, незрим и неслышим, Ощупывал бледный свет фонаря. А когда услышал дыханье ребенка, Подполз с перекошенным липом, И пальцы его, как нити, тонкие, Сомкнулись на горле кольцом. Так за ночь никого в живых не оставил, Ползал и нежился в печном тепле, И только будильник, как лунный дьявол.

Круглым лицом сиял на столе. В этом доме чертей плодили По чуланам и темным углам. По запечьям кикиморы выли, Шевеля позабытый хлам. А кикиморы любят, где жутко. А в потемках кикимора — вскачь. Тоже любит, свернувшись закруткой, Слушать в спальнях придушенный плач. Ну, а этого в доме довольно: Сжатых губ и заплаканных глаз. Знай, что если кому-нибудь больно, То у пыльных под крышею пляс. А от этого нежить мяучит, А потом кувыркнется и вскачь.

В этом царстве был толст император, Как фарфоровый самовар. Бриллиантом во много каратов Был украшен держанный шар. У министров по два шарнира Было в очень в гибкой спине Отклоняться — для прочего мира, И другой ну, понятно вполне…. Шут был очень важной персоной, Как и надо в сказке шутам. Но дочурке больной и бессонной, Он про зайчика пел по ночам. Очень храбрые офицеры Были в золоте и шнурах, А солдаты вовсе не серы, А румяны и в черных усах.

У принцессы был маленький носик И агатовые глаза. У нее был китайский песик И жемчужная стрекоза. Но уже от своих игрушек И от няни: А луна проступала сквозь ветки Темно-красным и страшным пятном, И ручные цикады в клетке Заливались сухим дождем.

Ведь цикады где-то поют, И ведь этот, заросший ряской, Так похож на сказочный — пруд. Как сказнили русалоча милова. Над рекой ни одной не помиловал, Все ракиты заплакал туман. Палачу от царя удовольствие, Позумент на кафтан и почет. Он получит за то продовольствие, Что секирой по шее сечет. За избою река поворотами, А в избе на полатях палач Иссуши же его приворотами, Отомсти, водяная, не плачь!

Остеклень от луны, И овсы холодны. Замани его в синь тишины. А в избе-то тепло, Запотело стекло: На полатях палач Пал Палыч. Ты колдуешь туманом ползучим В заповедном, дремучем лесу. Бродит месяц холодный по тучам, По лугам расстилает росу.

В челноке, обомшелом и древнем, Я по заводям тинным скользил. Я тянулся к нависшим деревьям, Метил путь, пробираясь сквозь ил. А в лесу, точно серые тряпки, Висли клочья измокшие мхов, И я шел, наступая на шляпки Ядовитых белесых грибов. И теперь я потерян в трясинах, — Нет из чащи болотной пути… И я слышу: Нехороший наш край, гниловатый: По болотам комар да слепень.

Зарастает, как пухлою ватой. Белой цвелью березовый пень. Подосиновик с тонкой ногою Да багульная одурь от трав. Солнце пухнет за вербой нагою, На закате в калину запав. А зайдет — всё как будто как было: Та же ель и поленница дров. Только темень муругой кобылой Заезжает понуро на двор. А посмотришь — почмокав устами, Закачался уже, как туман, Растекаясь внизу под кустами, Головастый болотный губан. Вот смотри на такое в окошко. Это вьюга над камнем лежачим. Он под снегом, а слышит лежак, Как мотается в свисте лешачьем Над забытой поляной лозняк.

А потом у холодного мая Так хорош вечеров изумруд: Звезды бледную зелень ломают, Шевельнутся и в листьях замрут. Перед августом ночи как уголь. Но бесшумные крылья зарниц Распахнутся, от гнева, с испугу ль, Как у стаи бессонных жар-птиц. Костяника поддельным рубином Заалеет в усталой граве. Хорошо в сентябре паутинам Пролетать серебром в синеве. А по осени ветер вернется, Затоскует, помнет облака, Завихрится в небесном колодце… Заговорное слово кладется На тоску: Мяч взлетает в руках Навзикаи… О, бездомный Улисс, посмотри, Как на нежных щеках возникают Лепестки розоперстой зари.

Благосклонны и люди, и боги; Навевает зефир теплоту. Так зачем же ты парус убогий Снова ладишь на утлом илоту? Камениста и скудна Итака: Это скалы уступами вниз… Но от брега блаженных Феаков К ней вернется усталый Улисс.

Как окна темного собора — Пролеты улиц на восток. Но срок потемкам не истек: Еще с досадой и устало, Желтея, светят фонари; Ледок, нетоптаный и талый, Неоном огненным горит. За черным переплетом сада, Как темный щит, блестит вода. Висит тяжелою лампадой Большая тусклая звезда. Во тьме зеркала, точно лед под мостом, И время кукует настойчиво в зале.

Я сам не поверил бы, если б сказали, Что жизнь — как бессонница в доме пустом. Размеренный маятник, скрип, и за этим Чуть слышный, но вкрадчивый звон тишины. Мы путаем долго, пока мы не встретим Простого решенья, и вот решены. Бессонница, время, бегущее прочь, И отсвет фонарный из голого сада.

Сумрачные северные ели Встали у несчитанных озер. Девы леса валуны одели В домотканый моховой ковер. Утром это — свежесть смоляная, Сладкий запах клевера с полян. Но колдует вечером, я знаю, Цепкими волокнами туман. Где-то тут же, рядом, недалеко, За какой-то тонкою чертой, Рвется к нам и плачет одиноко То, что стало памятью простой. Сядь над каменным обрывом, Слушай звоны северной струи: Дунет в елях тягостным порывом И глаза откроются твои. Жалобой протяжной вырастая, Из ночных холодных камышей Выплывет медлительная стая Туонельских черных лебедей.

Мы отправимся в гости к патрону В старомодный его городок. Где на башнях заснули вороны, А юстицрат напудрен и строг. Совершенно особого рода Путешествие в эту страну: Дать веселому бреду свободу И пуститься в его глубину. Будет бред в романтическом стиле: Бой часов будет важен и глух; Жестяной, на готическом шпиле, Принатужившись, капнет петух.

Неожиданно явят предметы Совершенно особенный лик. Но с неважной подробностью этой Ты, конечно, освоишься вмиг. Мейстер Гофман учтиво смеется: В преддверьи усыпальницы, в пещере, — Преддверье смерти — сумерки стоят. Квадратной стерегущей пастью двери Распахнуты в живой зеленый сад. Но ведомо лемурам, Чьи докатились до предела дни. И вот исходят, серы и понуры, Из стен сырых и сумерек они. И станут в круг, и заклинают хором, И снова ходят, ищут и зовут. Руки их не скоры, — Но неизбывней неразрывных пут.

Как отзвук дальний и глухой, Они твердят о сроке. Тебя уже избрал и ждет Хозяин черных сводов. В моем саду поставлен склеп, Но сад живет и зелен. О, как жесток и как нелеп, О, как конец бесцелен! Сладка незримая струя Для наших ртов несытых. Бродя бесцельно, нахожу Себя пред этой дверью. Я вижу страшную межу, Но я шагов не мерю. Не беспокойся, гость немой, Доволен будешь домом…. Закат и осень золотые, И ветер тоже золотой, Когда он в заросли густые Впорхнет, осыпанный листвой.

Балкон, и время листопада, И позабытая скамья. С моим последним другом, садом, Сегодня попрощаюсь я. Мне клен неспешно машет лапой, Как будто хочет приласкать.

Ты, боль, по сердцу не царапай: Сегодня — надо перестать…. Ловлю шагов неясных звуки, — Но ветер ринется ко мне, Холодным ртом целует руки И сеет шелест в тишине,. Как будто заглушить он хочет, Заботливый и нежный брат, Шаги крадущегося ночью, Как тать, проникшего в мой сад.

И я цветком осенним Склонюсь, бессильная, к земле, И ночь меня покроет сенью И растворюсь я в серой мгле. Огни, цветы, круженье И пестрый хоровод. Пускай мое мгновенье Плывет, плывет, плывет! Гирляндами повисли По залам фонари. И сердцем я, и мыслью Твержу себе: За черной маской маска На празднике скользит. Но знаю я — развязка Теперь мне не грозит. Теперь я вся из воли, Прошел мой темный бред. Теперь я скрытой боли Сама кладу запрет. Я вся — борьба и вызов Следящему за мной… Зачем вдруг с карнизов Сорвался ледяной.

Порыв, и бледны лица, И гаснут фонари? Зачем в окно глядится Свинцовый лик зари?.. Из черных масок плотен круг: Они ее с собой ведут. Нерасторжима цепь их рук, Необоримо-тяжких пут. Они уходят в темноту. Как шорох листьев их рассказ: Как пыль легли, забились в щели. Она одна в неверной полутьме, Без памяти, без ужаса, без цели. Как сад, готовый к мертвенной зиме. И только сердце, неустанный сторож, Тревожит стуком каменную тишь.

Увы, ты, Темный Гость, его поборешь. Ты, сердце, тоже скоро замолчишь. И вот уже за самою спиною, Как черный исполинский нетопырь, Как зыбкий плащ, забытый темнотою, Как паука раздувшийся пузырь…. В долгом поцелуе Душа и смерть. Не надо, не тревожь: В облаках озябших дрожь.

Розовым по небу полосы. Хочет сказать про звезду Ломким стеклянным голосом Птица в продрогшем саду. Хрупко по мокрому гравию В воздухе сонном — шаги. Листья завесами ржавыми С кленов свисают из мги. Точно взрывом, рассеяны Искры играющих брызг: Это — из дымной расселины — Золотом плавленым — диск! Он вышел, с натуги багровый, С подвязанной косо щекой, Уселся над лесом, и кровью Истек, и, блестящий такой.

А прохлада Ночная ласкала его. Но выше ему было надо Светить золотой головой. Успокоен, Он пристально сверху смотрел, Как в озере был он удвоен И в стеклах, холодный, горел. Но в пятом часу застеклянил Пространное небо рассвет. Не сдался еще на поляне Насвеченный месяцем след.

И, вставая, Все заняты были своим. И месяц, ненужный, истаял, И, белый, сквозил голубым. Домовитым, ласковым уютом Сумерки ложились по углам. Мы тогда назойливым минутам Не вели отсчета по часам. В сумерки немного непохожим. Сказочным казался старый дом.

Помнишь, дверь зияла из прихожей Черным угрожающим пятном? Но, стуча заслонкою тяжелой, Торопясь завиться в дым седой, Хохотал в печи огонь веселый, Потрясая рыжей бородой.

Васильком в узорах снежной пыли Синий Сириус в окне дрожал. Засыпая, мы за ним следили Из-под теплых, мягких одеял. И во сне видали райский терем И звезду любимую свою, Как она ручным, пушистым зверем Бегает по горницам в раю. Поздним утром розовое солнце Белые стеклянные цветы Осторожно отблеском червонца Озаряло, — помнишь это ты?

И когда уйду в туман жемчужный, Это всё, — как отсвет золотой, — Что от жизни длинной и ненужной Унести хотел бы я с собой.

Встань под холодным и мокрым стволом. Встань и помедли и ты перед сном. Ночью no-зимнему небо затлело Россыпью звездных колючих огней Инеем хрупким и иссиня-белым Утро одело траву до корней. Пусть еще мир остается зеленым, Пусть припекает по-летнему днем; За ночь одну почервонели клены. Вспыхнул осинник багровым огнем. Я собираю последние розы. Медлю под вечер в осенних садах. Желтая проседь в плакучей березе. Белым по синему стынут громады Тяжких, как мрамор, крутых облаков. Чувствуешь — тело тяжелое За ноги держит земля?

Встань, запрокинь свою голову Позднею ночью в поля. Это поля запредельные, Звездный волнистый ковыль. Дальней дорогой расстелена Тонкая млечная пыль.

Давит обузою жадною Плечи земная душа. Льется усталость прохладная Белой рекой из Ковша. Что-то дрожит и колеблется. Взмыть бы, вздохнуть и взмахнуть… Крыльями Звездного Лебедя Смерть распахнула твой путь.

Со зрачками пустыми невидящих глаз, Растворяясь в потоке предметов, Он ловил и предметы, и призраки фраз, Проплывавшие где-то в поэте. Во блаженном рассеяньи боком толкнул — Без поклона — знакомую даму, Но запомнил глаза, и пропеллера гул, И огни пробегавшей рекламы.

Заглядевшись на облачно-синюю твердь, — На араба с летящим бурнусом, — Он едва не обрел себе жалкую смерть Под трубящим слоном автобуса. В направлении смутном куда-то домой Изучал на витринах ненужный Абсолютно ему пылесос и трюмо.

Но забыл запасти себе ужин. И когда на углу засветился фонарь Бледной зеленью — газовым светом, — Он, довольный, сосал прошлогодний сухарь. Но капали В потемки над городом жадным Падучие буквы реклам.

По кабелям, — И без кабелей, — в выси прохладной Бил в уши настойчивый гам. Но не было жизни насыщенней, И острей не натягивал нервов И не был бешеней бег. Чем в дни до величия хищные. Чем в еще небывалый и первый, В мой бьющий безумием век. А ночью торжественным пологом Текли по бездонному своду Стихи пламенеющих строф. И только поэты-астрологи Принимали по звездному коду Далекий сигнал катастроф. Видали ли вы, как сейсмографы Ловят землетрясения незаметную дрожь, Выводя на барабане в безмолвии погреба Линию пульса — волнистую дорожку?

Заводное сердце прибора Отстукивает стальной такт, А где-то по скатам горным Низвергается грузно раскат. Но точней гальванометров одержимый, В общежитии именуемый: И поэтово сердце раскаливается Аудионом радиосети.

Указатель дрогнул, и вертится В миллиметровом кружеве барабан. О, век Маратов и Бастилий. Знамен и шапок алый мак! На смену обреченных лилий Вздымаешь ты свой дерзкий стяг. Они уносят Твои наивные мечты: Опять, как прежде, хлеба просят При забастовках те же рты. И снова улицам взмятенным Грозит багровый отсвет твой: Грозишь двухсотым миллионом И пентаграммой над Москвой.

Но есть бессилье роковое В делах твоих любимых чад: И вот итог твоей работе. Через виденье главного героя окружающий мир в воображении читающего вырисовывается ярко, красочно и невероятно красиво. Захватывающая тайна, хитросплетенность событий, неоднозначность фактов и парадоксальность ощущений были гениально вплетены в эту историю. Благодаря живому и динамичному языку повествования все зрительные образы у читателя наполняются всей гаммой красок и звуков.

Благодаря динамичному и увлекательному сюжету, книга держит читателя в напряжении от начала до конца. Основное внимание уделено сложности во взаимоотношениях, но легкая ирония, сглаживает острые углы и снимает напряженность с читателя. На первый взгляд сочетание любви и дружбы кажется обыденным и приевшимся, но впоследствии приходишь к выводу очевидности выбранной проблематики.

Зачаровывает внутренний конфликт героя, он стал настоящим борцом и главная победа для него - победа над собой. При помощи ускользающих намеков, предположений, неоконченных фраз, чувствуется стремление подвести читателя к финалу, чтобы он был естественным, желанным.