Skip to content

Капитанская дочка А. Пушкин

У нас вы можете скачать книгу Капитанская дочка А. Пушкин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Вдруг вдали путники увидели человека, и, поравнявшись с ним, спросили, как выехать на дорогу. Сев в кибитку, дорожный стал уверять, что недалеко село, потому что повеяло дымом. Прислушавшись к совету незнакомца, ямщик, Савельич и Петр поехали туда, куда он говорил.

Гринев задремал и вдруг увидел необычный сон, который впоследствии считал пророческим. Приснилось Петру, что он вернулся в свою усадьбу, а печальная мама сообщила о тяжелой болезни отца. Она подвела сына к кровати больного, чтобы папа благословил его перед кончиной, но вместо него юноша увидел человека с черной бородой. Погибло много людей, везде валялись мертвые тела, а страшный мужик все звал юношу подойти под его благословение.

Сильно испугался Петр, но вдруг услышал голос Савельича: Пока хозяин хлопотал по поводу чая, будущий солдат поинтересовался, где же их вожатый. Но когда хозяин, завел с ним иносказательный разговор как оказалось, прибаутками сообщая о делах Яицкого войска , Петр слушал его с интересом. Наконец, всех сморил сон. На следующее утро буран утих, и путники снова стали собираться в дорогу. Юноша пожелал отблагодарить вожатого, подарив ему заячий тулуп, но Савельич возражал.

Однако, Петр проявил настойчивость, и бродяга вскоре стал счастливым обладателем добротной, теплой вещи с барского плеча. Приехав в Оренбург, Петр Андреевич Гринев предстал перед генералом, который хорошо знал его отца и поэтому отнесся к юноше благосклонно.

Это расстроило юного солдата, ведь он отправлялся учиться дисциплине в еще большую глушь. Белогорская крепость, находившаяся в сорока верстах от Оренбурга, вопреки ожиданиям Петра, представляла собой обыкновенную деревню. Комендатурой оказался деревянный домик. Молодой человек вошел в сени, потом в дом, и увидел старушку в платочке, сидевшую у окна, Она назвалась хозяйкой. Узнав причину, по которой Петр явился к ним, бабушка утешила его: Так началась для шестнадцатилетнего юноши новая жизнь.

На следующее утро познакомился он со Швабриным, молодым человеком, сосланным в Белогорскую крепость за поединок. Он оказался остроумным и далеко не глупым. Когда Василиса Егоровна пригласила Петра Андреевича к обеду, новый товарищ пошел за ним. За трапезой мирно текла беседа, хозяйка задавала множество вопросов. Оказалось, что Маша, капитанская дочка, очень робкая, в отличие от её смелой матери. По поводу неё у Гринева возникали противоречивые чувства, ведь поначалу Швабрин описал девушку глупой.

Шли дни, и новая жизнь в Белогородской крепости казалась Петру в какой-то степени даже приятной. Обедал он каждый раз у коменданта, познакомился поближе с Марией Ивановной, а вот колкие замечания Швабрина по поводу того или иного человека перестал воспринимать с прежней веселостью.

Однажды Петр Андреевич поделился со своим товарищем своим новым стихотворением о Маше в крепости он иногда занимался творчеством , но неожиданно услышал много критики. Швабрин буквально высмеивал каждую строчку, написанную Гриневым, и неудивительно, что между ними возникла нешуточная ссора, грозящая перерасти в дуэль.

Желание поединка все-таки утвердилось в сердцах бывших товарищей, но, к счастью, осуществить опасный план помешал Иван Игнатьевич, вовремя подоспевший к месту назначенной дуэли. Однако, за первой попыткой последовала другая, тем более, что Гринев уже знал причину, по которой Швабрин так нехорошо относится к Маше: Подогреваемый чувством крайней неприязни к Алексею Ивановичу, Петр согласился на дуэль.

В этот раз все закончилось хуже: Гринев был ранен в спину. Предлагаем вашему вниманию поэму А. Пять суток лежал юноша без сознания, а когда очнулся, увидел перед собой встревоженного Савельича и Марию Ивановну. Вдруг любовь к девушке настолько охватила Гринева, что он почувствовал необыкновенную радость, тем более убедившись в том, что Маша питает ответные чувства.

Молодые люди мечтали связать свои судьбы, но Петр боялся не получить благословение отца, хотя и постарался написать ему убедительное письмо. Молодость взяла свое, и Петр стал быстро идти на поправку. Положительную роль сыграло и радостное настроение, которое герой романа испытывал теперь каждый день. Будучи от природы не злопамятным, он помирился со Швабриным. Но вдруг счастье омрачилось известием от отца, который не только не давал согласие на брак, но ругал сына за неблагоразумное поведение и грозился ходатайствовать о том, чтобы перевели его подальше от Белогородской крепости.

Кроме того, мать, узнав о ранении единственного сына, слегла в постель, что еще больше расстроило Петра. Но кто же донес на него? Откуда отец узнал о дуэли со Швабриным? Эти мысли не давали покоя Гриневу, и он начал было во всем винить Савельича, но тот в свое оправдание показал письмо, в котором отец Петра сыпал в его адрес грубыми выражениями за утаивание правды. Мария Ивановна, узнав о категорическом нежелании отца благословить их, смирилась с судьбой, но стала сторониться Гринева.

А он окончательно упал духом: Но тут произошли новые события, повлиявшие на всю дальнейшую жизнь Петра Андреевича. В этой главе Петр Андреевич Гринев описывает положение Оренбургской губернии в конце года. В то неспокойное время в разных местах вспыхивали возмущения, и правительство принимало строгие меры для подавления бунтов со стороны диких народов, населявших губернию.

Дошла беда и до Белогородской крепости. В тот день все офицеры были срочно созваны к коменданту, который сообщил им важную новость об угрозе нападения на крепость мятежника Емельяна Пугачева с его шайкой.

Жену свою и дочь Иван Кузьмич заблаговременно отправил в гости к попадье, а служанку Палашку во время секретного разговора закрыл в чулане. Когда же Василиса Егоровна вернулась, то поначалу никак не могла выпытать у мужа, что на самом деле случилось. Однако, увидев, как Иван Игнатьевич готовит пушку к бою, догадалась, что кто-то может напасть на крепость и хитростью выведала у него информацию о Пугачеве.

Затем стали появляться предвестники беды: Петр сильно переживал за Марию Ивановну и её мать, оказавшихся в опасности, и поэтому предложил на время спрятать их в Оренбургской крепости, но Василиса Егоровна была категорически против отъезда из дома. Машу, сердце которой изнывало от внезапного расставания с любимым, поспешно собирали в дорогу. Девушка, рыдая, прощалась с Петром. К сожалению, тревожные прогнозы оправдались — и вот уже Пугачев со своей шайкой приступил к крепости.

Бывший сослуживец доносит на Гринева правительственным войскам, его арестовывают. Но благодаря Маше, которая отправляется за помилованием к самой императрице, заключение не длилось долго. Молодые люди возвращаются в имение Гриневых и играют свадьбу.

После прочтения романа Александра Пушкина, читатель остается очарован образом злодея Пугачева, который на страницах рассказа выглядит порой справедливым, мудрым и искренним. Это кровавое время в истории России очень подробно описано писателем, ощущается жуткая безысходность от бесполезности этого страшного бунта.

Даже самые благородные цели не оправдывают такого разбоя, в результате которого страдало множество невинных людей. Итогом работы с повестью должно стать выполнение творческой работы по развитию речи. Для поверхностного ознакомления с произведением достаточно прочитать краткое содержание. Но, чтобы оценить книгу по достоинству, необходимо прочитать ее полностью. На нашем сайте можно скачать и прочитать все главы повести.

А также есть возможность прочитать текст произведения А. Пушкина онлайн, для этого не требуется регистрация и оплата. Вместо веселой Петербургской жизни ожидала меня гарнизонная скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за минуту думал я с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастием. Но спорить было нечего. На другой день по утру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чемодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства.

Родители мои благословили меня. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся;9 и помни пословицу: Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей. Надели на меня заячий тулуп, а сверху лисью шубу.

Я сел в кибитку с Савельичем и отправился в дорогу, обливаясь слезами. В ту же ночь приехал я в Симбирск, где должен был пробыть сутки для закупки нужных вещей, что и было поручено Савельичу. Я остановился в трактире. Савельич с утра отправился по лавкам. Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам. Вошед в биллиардную, увидел я высокого барина, лет тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке и с трубкой в зубах.

Он играл с маркером, который при выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть под биллиард на четверинках. Я стал смотреть на их игру. Чем долее она продолжалась, тем прогулки на четверинках становились чаще, пока наконец маркер остался под биллиардом.

Барин произнес над ним несколько сильных выражений в виде надгробного слова, и предложил мне сыграть партию. Я отказался по неумению. Это показалось ему, по-видимому, странным. Он поглядел на меня как бы с сожалением; однако мы разговорились. Зурин пригласил меня отобедать с ним вместе чем бог послал, по-солдатски.

Я с охотою согласился. Мы сели за стол. Зурин пил много и потчевал и меня, говоря, что надобно привыкать к службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями. Тут вызвался он выучить меня играть на биллиарде. В походе, например, придешь в местечко. Ведь не всё же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть! Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам; и после нескольких уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка.

Я согласился и на то, а Зурин велел подать пуншу и уговорил меня попробовать, повторяя, что к службе надобно мне привыкать; а без пуншу, что и служба! Между тем игра наша продолжалась. Чем чаще прихлебывал я от моего стакана, тем становился отважнее. Шары поминутно летали у меня через борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от часу умножал игру, словом, — вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю.

Между тем время прошло незаметно. Зурин взглянул на часы, положил кий, и объявил мне, что я проиграл сто рублей. Это меня немножко смутило. Деньги мои были у Савельича. Не изволь и беспокоиться. День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир.

Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние происшествия. Размышления мои прерваны были Савельичем, вошедшим ко мне с чашкою чая. И в кого ты пошел? Кажется ни батюшка, ни дедушка пьяницами не бывали; о матушке и говорить нечего: А кто всему виноват? То и дело, бывало, к Антипьевне забежит: Вот тебе и же ву при! И нужно было нанимать в дядьки басурмана, как будто у барина не стало и своих людей!

Я отвернулся и сказал ему: Но Савельича мудрено было унять, когда бывало примется за проповедь. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что негоден… Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки. В это время мальчик вошел и подал мне записку от И.

Я развернул ее и прочел следующие строки:. Мне крайняя нужда в деньгах. Я взял на себя вид равнодушный и, обратясь к Савельичу, который был и денег, и белья, и дел моих рачитель, 10 приказал отдать мальчику сто рублей. Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки и, взглянув на него гордо, сказал: Я их проиграл, потому что так мне вздумалось.

Савельич так был поражен моими словами, что сплеснул руками и остолбенел. Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.

Дорожные размышления мои были не очень приятны. Проигрыш мой, по тогдашним ценам, был немаловажен. Я не мог не признаться в душе, что поведение мое в Симбирском трактире было глупо, и чувствовал себя виноватым перед Савельичем. Все это меня мучило. Старик угрюмо сидел на облучке, отворотясь от меня и молчал, изредка только покрякивая. Я непременно хотел с ним помириться, и не знал с чего начать.

Наконец я сказал ему: Я вчера напроказил, а тебя напрасно обидел. Обещаюсь вперед вести себя умнее и слушаться тебя. Как мне было оставлять тебя одного в трактире! Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам?

Что скажут они, как узнают, что дитя пьет и играет. Чтоб утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь без его согласия не располагать ни одною копейкою. Он мало-помалу успокоился, хотя все еще изредка ворчал про себя, качая головою: Я приближался к месту моего назначения. Все покрыто было снегом. Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями.

Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран. Я слыхал о тамошних метелях и знал, что целые обозы бывали ими занесены.

Савельич, согласно с мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался мне не силен; я понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции, и велел ехать скорее. Ямщик поскакал; но все поглядывал на восток.

Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла, и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось с снежным морем. Я выглянул из кибитки: Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом — и скоро стали.

Я стал было его бранить. Савельич за него заступился: Добро бы на свадьбу! Снег так и валил. Около кибитки подымался сугроб. Лошади стояли, понуря голову и изредка вздрагивая. Ямщик ходил крутом, от нечего делать улаживая упряжь. Савельич ворчал; я глядел во все стороны, надеясь увидеть хоть признак жила или дороги, но ничего не мог различить, кроме мутного кружения метели… Вдруг увидел я что-то черное.

Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком. Возьмешься ли ты довести меня до ночлега? Да вишь какая погода: Лучше здесь остановиться, да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится: Его хладнокровие ободрило меня.

Я уж решился, предав себя божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал ямщику: Ямщик казался мне прав. Сметливость его и тонкость чутья меня изумили. Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело ступали по глубокому снегу. Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону.

Это похоже было на плавание судна по бурному морю. Савельич охал, поминутно толкаясь о мои бока. Я опустил цыновку, закутался в шубу и задремал, убаюканный пением бури и качкою тихой езды.

Мне приснился сон,14 которого никогда не мог я позабыть, и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни. Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония.

Мне казалось, буран еще свирепствовал, и мы еще блуждали по снежной пустыне… Вдруг увидел я ворота, и въехал на барский двор нашей усадьбы. Первою мыслию моею было опасение, чтоб батюшка не прогневался на меня за невольное возвращение под кровлю родительскую, и не почел бы его умышленным ослушанием. С беспокойством я выпрыгнул из кибитки и вижу: Вижу, комната слабо освещена; у постели стоят люди с печальными лицами. Я тихонько подхожу к постели; матушка приподнимает полог и говорит: Я стал на колени, и устремил глаза мои на больного.

Вместо отца моего, вижу в постели лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая. Я в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: И к какой мне стати просить благословения у мужика? Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины и стал махать во все стороны. Я хотел бежать… и не мог; комната наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах… Страшный мужик ласково меня кликал, говоря: Господь помог, наткнулись прямо на забор.

Выходи, сударь, скорее, да обогрейся. Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою. Было так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка. Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и бодрый. Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался мне нужен.

Я взглянул на полати, и увидел черную бороду и два сверкающих глаза. Был тулуп, да что греха таить? В эту минуту хозяин вошел с кипящим самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез с полатей. Наружность его показалась мне замечательна. Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Волоса были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк и татарские шаровары.

Я поднес ему чашку чаю; он отведал и поморщился. Я с охотой исполнил его желание. Хозяин вынул из ставца штоф и стакан, подошел к нему, и взглянув ему в лицо: Ну, а что ваши?

А теперь тут он мигнул опять заткни топор за спину: Потом поклонился мне и воротился на полати. Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора; но после уж догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то время только что усмиренного после бунта года.

Он посматривал с подозрением то на хозяина, то на вожатого. Постоялый двор, или, по тамошнему, умет , находился в стороне, в степи, далече от всякого селения, и очень походил на разбойническую пристань.

Но делать было нечего. Нельзя было и подумать о продолжении пути. Беспокойство Савельича очень меня забавляло. Между тем я расположился ночевать и лег на лавку. Савельич решился убраться на печь; хозяин лег на полу. Скоро вся изба захрапела, и я заснул, как убитый. Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буря утихла.

Снег лежал ослепительной пеленою на необозримой степи. Я расплатился с хозяином, который взял с нас такую умеренную плату, что Савельич с ним не заспорил и не стал торговаться по своему обыкновению, и вчерашние подозрения изгладились совершенно из головы его. Я позвал вожатого, благодарил за оказанную помочь, и велел Савельичу дать ему полтину на водку. За то, что ты же изволил подвезти его к постоялому двору? Я не мог спорить с Савельичем. Деньги, по моему обещанию, находились в полном его распоряжении.

Мне было досадно однако ж, что не мог отблагодарить человека, выручившего меня если не из беды, то по крайней мере из очень неприятного положения. Он одет слишком легко. Он его пропьет, собака, в первом кабаке. Его благородие мне жалует шубу с своего плеча: Зачем тебе барский тулупчик? Ты и не напялишь его на свои окаянные плечища. И добро бы кому, а то пьянице оголелому! Однако заячий тулуп явился. Мужичок тут же стал его примеривать.

В самом деле тулуп, из которого успел и я вырасти, был немножко для него узок. Однако он кое-как умудрился, и надел его, распоров по швам. Савельич чуть не завыл, услышав, как нитки затрещали. Бродяга был чрезвычайно доволен моим подарком. Он проводил меня до кибитки и сказал с низким поклоном: Награди вас господь за вашу добродетель. Он пошел в свою сторону, а я отправился далее, не обращая внимания на досаду Савельича, и скоро позабыл о вчерашней вьюге, о своем вожатом и о заячьем тулупе.

Приехав в Оренбург, я прямо явился к генералу. Я увидел мужчину роста высокого, но уж сгорбленного старостию. Длинные волосы его были совсем белы. Старый полинялый мундир напоминал воина времен Анны Иоанновны, а в его речи сильно отзывался немецкий выговор. Я подал ему письмо от батюшки. При имени его, он взглянул на меня быстро: Фуй, как ему не софестно! Теперь о деле… К вам моего повесу… гм… держать в ежевых рукавицах… что такое ешевы рукавиц?

А, вот… Отписать в Семеновский… Хорошо, хорошо: Там ты будешь на службе настоящей, научишься дисциплине. В Оренбурге делать тебе нечего; рассеяние вредно молодому человеку. А сегодня милости просим отобедать у меня. Час от часу не легче! Куда это меня завело? Я отобедал у Андрея Карловича, втроем с его старым адъютантом. Строгая немецкая экономия царствовала за его столом, и я думаю, что страх видеть иногда лишнего гостя за своею холостою трапезою был причиною поспешного удаления моего в гарнизон.

На другой день я простился с генералом и отправился к месту моего назначения. Белогорская крепость18 находилась в сорока верстах от Оренбурга. Дорога шла по крутому берегу Яика. Река еще не замерзла, и ее свинцовые волны грустно чернели в однообразных берегах, покрытых белым снегом. За ними простирались киргизские степи.

Я погрузился в размышления, большею частью печальные. Гарнизонная жизнь мало имела для меня привлекательности. Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым за всякую безделицу сажать меня под арест на хлеб и на воду.

Между тем начало смеркаться. Мы ехали довольно скоро. С одной стороны стояли три или четыре скирда сена, полузанесенные снегом; с другой скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными. У ворот увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию покрыты соломою.

Я велел ехать к коменданту, и через минуту кибитка остановилась перед деревянным домиком, выстроенным на высоком месте, близ деревянной же церкви. Никто не встретил меня.

Я пошел в сени и отворил дверь в переднюю. Старый инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира. Я велел ему доложить обо мне. Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному.

В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова,19 также выбор невесты и погребение кота. У окна сидела старушка в телогрейке и с платком на голове.

Она разматывала нитки, которые держал, распялив на руках, кривой старичок в офицерском мундире. Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился было к кривому старичку, принимая его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь.

Прошу любить и жаловать. Она кликнула девку и велела ей позвать урядника. Старичок своим одиноким глазом поглядывал на меня с любопытством.

А ты, мой батюшка, — продолжала она, обращаясь ко мне, — не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты последний. Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях!

В эту минуту вошел урядник, молодой и статный казак. Он, мошенник, лошадь свою пустил ко мне в огород. Ну что, Максимыч, все ли благополучно? Да обоих и накажи. Петр Андреич, Максимыч отведет вас на вашу квартиру. Урядник привел меня в избу, стоявшую на высоком берегу реки, на самом краю крепости. Половина избы занята была семьею Семена Кузова, другую отвели мне. Она состояла из одной горницы довольно опрятной, разделенной надвое перегородкой. Савельич стал в ней распоряжаться; я стал глядеть в узенькое окошко.

Передо мною простиралась печальная степь. Наискось стояло несколько избушек; по улице бродило неколько куриц. Старуха, стоя на крыльце с корытом, кликала свиней, которые отвечали ей дружелюбным хрюканьем.

И вот в какой стороне осужден я был проводить мою молодость! Тоска взяла меня; я отошел от окошка и лег спать без ужина, несмотря на увещания Савельича, который повторял с сокрушением: Что скажет барыня, коли дитя занеможет? На другой день поутру я только что стал одеваться, как дверь отворилась и ко мне вошел молодой офицер невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым.

Вчера узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело мною, что я не вытерпел. Швабрин был очень неглуп. Разговор его был остер и занимателен. Он с большой веселостью описал мне семейство коменданта, его общество и край, куда завела меня судьба. Я смеялся от чистого сердца, как вошел ко мне тот самый инвалид, который чинил мундир в передней коменданта, и от имени Василисы Егоровны позвал меня к ним обедать.

Швабрин вызвался идти со мною вместе. Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт. Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого роста, в колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас, он к нам подошел, сказал мне несколько ласковых слов, и стал опять командовать. Мы остановились-было смотреть на учение; но он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть вслед за нами.

Василиса Егоровна приняла нас запросто и радушно, и обошлась со мною, как бы век была знакома. Инвалид и Палашка накрывали стол. Да где же Маша? С первого взгляда она не очень мне понравилась. Я смотрел на нее с предубеждением: Швабрин описал мне Машу, капитанскую дочь, совершенною дурочкою.

Марья Ивановна села в угол и стала шить. Между тем подали щи. Василиса Егоровна, не видя мужа, вторично послала за ним Палашку. Сидел бы дома, да богу молился, так было бы лучше. Дорогие гости, милости просим за стол. Василиса Егоровна не умолкала ни на минуту и осыпала меня вопросами: А у нас, мой батюшка, всего-то душ одна девка Палашка; да славу богу, живем помаленьку.

Маша; девка на выданьи, а какое у ней приданое? Мне стало жаль ее, и я спешил переменить разговор. Башкирцы — народ напуганный, да и киргизцы проучены. Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так и замрет! До сих пор не может слышать выстрела из ружья: А как тому два года Иван Кузьмич выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха на тот свет не отправилась.

С тех пор уже и не палим из проклятой пушки. Мы встали из-за стола. Капитан с капитаншею отправились спать; а я пошел к Швабрину, с которым и провел целый вечер. Прошло несколько недель, и жизнь моя в Белогорской крепости сделалась для меня не только сносною, но даже и приятною. В доме коменданта был я принят как родной. Муж и жена были люди самые почтенные. Иван Кузьмич, вышедший в офицеры из солдатских детей, был человек необразованный и простой, но самый честный и добрый.

Жена его им управляла, что согласовалось с его беспечностью. Василиса Егоровна и на дела службы смотрела, как на свои хозяйские, и управляла крепостию так точно, как и своим домком.

Марья Ивановна скоро перестала со мною дичиться. Я в ней нашел благоразумную и чувствительную девушку. Незаметным образом я привязался к доброму семейству, даже к Ивану Игнатьевичу, кривому гарнизонному поручику, о котором Швабрин выдумал, будто бы он был в непозволительной связи с Василисой Егоровной, что не имело и тени правдоподобия; но Швабрин о том не беспокоился.

Я был произведен в офицеры. Служба меня не отягощала. В богоспасаемой крепости не было ни смотров, ни учений, ни караулов. Комендант по собственной охоте учил иногда своих солдат; но еще не мог добиться, чтобы все они знали, которая сторона правая, которая левая.

У Швабрина было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне пробудилась охота к литературе. По утрам я читал, упражнялся в переводах, а иногда и в сочинении стихов. Обедал почти всегда у коменданта, где обыкновенно проводил остаток дня, и куда вечером иногда являлся отец Герасим с женою Акулиной Памфиловной, первою вестовщицею во всем околодке. Швабриным, разумеется, виделся я каждый день; но час от часу беседа его становилась для меня менее приятною.

Всегдашние шутки его насчет семьи коменданта мне очень не нравились, особенно колкие замечания о Марье Ивановне. Другого общества в крепости не было; но я другого и не желал. Несмотря на предсказания, башкирцы не возмущались. Спокойствие царствовало вокруг нашей крепости. Но мир был прерван незапным междоусобием. Я уже сказывал, что я занимался литературою. Опыты мои, для тогдашнего времени, были изрядны, а Александр Петрович Сумароков,22 несколько лет после, очень их похвалял.

Однажды удалось мне написать песенку, которой был я доволен. Известно, что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут благосклонного слушателя. Итак, переписав мою песенку, я понес ее к Швабрину, который один во всей крепости мог оценить произведение стихотворца. После маленького предисловия, вынул я из кармана свою тетрадку и прочел ему следующие стишки:. Но к великой моей досаде, Швабрин, обыкновенно снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша.

Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений.

Швабрин посмеялся и над этой угрозою. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна? Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок. Самолюбивый стихотворец и скромный любовник! Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег.

Швабрин переменился в лице. В эту минуту я готов был растерзать его. Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу и застал его с иголкою в руках: Как это вас бог принес? Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз. Что это вы затеяли! Вы с Алексеем Иванычем побранились? Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь; а мы вас уж помирим.