Skip to content

Преподаватель симметрии Андрей Битов

У нас вы можете скачать книгу Преподаватель симметрии Андрей Битов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Вот он и воспользовался Почему ты меня не послушался? Почему не взял с собой? Он экономно закупил правильных лошадок, и лейтенант Брюс рекомендовал его в состав экспедиции; Скотту он тоже понравился, и Антон был зачислен. Он должен был провожать и встречать направляющихся на Южный полюс, порывался следовать за ними, но по молодости был оставлен с лошадками.

Но и с лошадками он достиг 84 0 ю. И это казалось похожим на правду, хоть он и называл Эребус непривычно Эльбрусом есть такой потухший вулкан в России. За все это и был он награжден Her Majesty. За это же был исключен из состава следующей экспедиции и теперь бичевал в тоске по своему кумиру Скотту. У Антона было много любимых словечек, некоторые даже английские. Но если я его все лучше понимал за стойкой в пабе, это не значит, что я хоть что-то понял, когда получил от него через несколько лет такое письмо:.

Raitin Engliш fёrst taim in mai laif! I rite uyo in zaimka, haunting uan Amerikan. Zei a not rial soldжeps! Bat weri welll ikvipt!

We a hauntin zem laik kuropatok — smol Raшn vaild hens — uan пропе шot end sri auрs ken bi dresst. Its raze kold tu veit — I dreem abaut a guud шot of Whisky — luuk! I remembe hau it voz rittn on ze бotel!

Bat tu fa iz ёz Anton! Не буду далее утомлять вас этим чтением, а себя копированием каждой буквы. Мне и так, даже с помощью приятеля-слависта, было непросто разобраться. Сначала мне показалось, что, отвоевав с немцами, он попутал слегка языки: Но и переведенное на английский, письмо становилось не более понятным:. Пишу по-английски впервые в жизни! Пишу тебе в ямке, охочусь на американца. Они не настоящие солдаты, но очень хорошо экипированы!

Мы охотимся на них как на куропаток маленьких русских диких кур: Довольно холодно его дожидаться — я мечтаю о хорошем глотке виски смотри, как я правильно написал — я запомнил это слово на бутылке!

Но слишком далеко твой Антон! Мой боевой френд друг тихо подполз по траншее с самогоном рашн виски Я был очень растроган, когда наконец разобрался. Пришлось прочесть все до самого конца. Письмо было чем длиннее, тем менее связно. До того, как его во Владивостоке подобрал лейтенант Брюс, пребывал он достаточное время в сибирском городе Тобольске, откуда родом великий Дмитрий Ivanovich Менделеев , которого русские почитают за первооткрывателя Периодической системы элементов.

Во всяком случае, он эту таблицу сумел завершить окончательно с помощью валентностей не знаю, что это. Но Антон, насколько я помню, уважал его не столько за это, сколько за то, что тот окончательно научно! Это его научное открытие в Britannica никак не упомянуто, поэтому может оказаться правдой.

Мы много спорили с Антоном именно об этом. Получалось, что русские все придумали первыми: Вот и остались при русской печи и самоваре Песня мне очень нравилась, особенно это: А всё, что сгорает изнутри, все равно наше! И когда нашу печь с самоваром удастся соединить, мой Тишкин вам покажет! Луна станет наша, как и Антарктида! Тишкин был бомбист террорист, по-нашему , но не боец, а человек ученый, лишь разрабатывал технологию изготовления, за что и был сослан в Тобольск. Освободившись от примитивной возни с бомбами, пристроившись учителем в реальное училище, отдался он наконец любимой Науке, изобретая ракету, чтобы долететь до Луны.

То, что сам Менделеев тоже из Тобольска, очень вдохновило его. Научные интересы д-ра Тишкина были, однако, слишком разносторонни, чтобы не отвлекать от основной задачи: Был он сосредоточен на всем и ни на чем, высок, плечист, бледен и чернобород, и местные невесты тут же влюбились в него, но он этого не замечал, поскольку уже успел влюбиться без памяти сам, а его избранница, в свою очередь, этого не заметила.

Была она не из красавиц, не из невест; маленькая, круглая, румяная, тугая, как репка Трудно было заподозрить в этом тельце столь невероятный голос! Пела она в церковном хоре, но более прославилась своими старинными народными распевами, которые прихватывала у различных бабок и запоминала в точности; Тишкин и заинтересовался ею поначалу как фольклористкой-самородком. Самородком она в этом смысле, может быть, и была: Репутация же у нее была самая легкомысленная: Никто не мог твердо сказать, кому она отдавала предпочтение, поэтому подозревались все, о чем и доносилось поспешно нашему Тишкину.

Он же на нее, что называется, запал, а был он из тех, для кого ревность и была основным источником страсти: Я всегда ухохатывался, прислушиваясь через стенку, как Тишкин выяснял отношения с Маней. Там были особенно скрипучая кровать и половицы, скрипы различались по тональности: Удовлетворив все свои первые непобедимые желания, плеснув себе и подав ей в постель рашн-виски, он раскуривал, для значительности своей удовлетворенности, трубку была у него такая, с длинным чубуком и начинал расхаживать из угла в угол, скрипя уже половицами.

Ты мне лучше скажи, куда ты тогда из беседки сбежала? Сказала, что на спевку, а какая спевка, когда я нашел тебя лишь под утро в разворошенном стогу не менее разворошенную? Ты с ними вон как любезничаешь, а мне даже ласкового слова не скажешь! Умный, казалось бы, человек, но, чем ближе он подходил к очевидному факту, тем менее бывал способен осознать его и принять. Однако как ученый он, опять же, верил только фактам, которые Маня у него с легкостью отнимала.

Разве не видишь, что я одного тебя люблю? Кого еще здесь любить-то, в этой дыре? А если он не унимался, она строго осаживала его: И она это хорошо знала, победа всегда оставалась за ней. Худой мир лучше доброй ссоры: А он, конечно, все за чистую монету, все на свой счет И отшучивалась она умело: Я твоя Манька Величкина! Есть у тебя мания величия? Настоящая наука не линейна так же, как роман.

Не как роман, а как роман, понимаешь? У тебя что, роман еще и с Романом? Барон… да какой он барон! Я о романе-книге говорю. Роман тоже не линеен, как и открытие в науке. В нем все должно быть заново открыто, понимаешь? В общем, я так тебе скажу: Послушай, да отвяжись ты от меня со своим Романом!

Ну ладно, пусть барон… барон — это тоже результат, передается по наследству. Так, значит, вот от кого ты мне их принесла? Ты знаешь, например, что книгу тоже открыли?

Да не раскрыли, а — от-крыли. Раскрывают, чтобы читать, чтобы буквы видны были… Книгу открыли точно так, как электричество, как Америку… Нет, в науке решительно интересен лишь путь, а не достижение цели! А если это любовь? Да отвяжись ты со своим цыганом! Помылась, и все прошло? А ведь керосин тоже открыть было надо!

О, это длинная история, как его открыли… Поинтереснее этих твоих из отряда… как их? Кстати, где ты их подцепила? Ах, ты не считала! Да нет же, зачем мандавошек пересчитывать?.. Но стоило ей выйти за порог и раствориться в ночи, как тот же пожар охватывал его с новой силой: И в ночи, не в силах сомкнуть глаз от ревности, отдавался он наконец своей другой возлюбленной — Науке, однако и Наука изменяла ему, как Маня.

Но и Науку он изо всех сил оправдывал — раскладывал ее на большой столешнице, как пасьянс: Звенья не соединялись — Маня ускользала. Уходила от него по частям: Приближались вакации, и от отчаяния решил он отправиться в недальнюю экспедицию с целью собрать свой летательный аппарат. Требовался помощник, и подвернулся Антон. Они друг другу подошли: Тишкин стал звать его Тошкой, а Антон своего шефа — Тишкой. Итак, Тишка и Тошка отправились в экспедицию, сплавились вниз по Иртышу подальше от человечества, высадились на прибрежном островке и стали собирать части аппарата.

Все идеально прилегло, деталь к детали Тошка быстро приспособил его к работе, приставил начальника экспедиции сторожить процесс, а сам отправился на промысел за закуской. Вернулся он с кабанчиком и застал шефа крепко спящим, чуть ли не головой в топке. Управившись со всем, он пробудил Тишку словами: Я тебя не понимаю. Но то была говорящая, а у тебя поющая Я ведь не общий, не правильный ответ ищу, а свой. Сам ли я поставил себе задачу, но она у меня стоит.

И если я ее решу, то только тогда она станет решенной и для всех. Это не то, что можно сделать лучше или хуже, — не табуретка, не блин, который комом. Там всегда будет все тот же материал, из чего они изготовлены. И лишь единственное решение изменяет сам материал! О, как я понимаю алхимика!.. Он ведь не для наживы золото или эликсир жизни искал, а ради рождения материи!

Ибо сама мысль материальна. Но это не подвластно человеку, а только Настоящий ученый не может быть неверующим, как настоящий верующий не может не быть материалистом. Иначе мы всегда падем жертвой научной ошибки: Без точки сверху эксперимент невозможен. Где контроль над опытом? Где контроль над опытом опыта?! Что может быть увлекательнее, чем следовать за мыслью великого человека? Вот ты говоришь, Маня А я говорю, что красота — это наша обработка зрением, а не объективная данность.

Что ты знаешь про чувство цветка, когда его посещает шмель? О, если бы ухо могло воспроизводить то, что слышит!.. Я создам такое Говорящее Ухо! Она невозможна, она коварна, она страшна, одна дурнота! Без веры наша попытка постичь жизнь становится опасным искушением. И не дай Бог, чтобы приблизительная наша идея оказалась подтвержденной неточным показанием прибора, — тогда двойная ошибка! Хорошее название для романа…. Пили они долго ли, коротко ли, но, почуяв приближение осени, заторопились домой.

Тишкину удалось собрать лишь небольшую коллекцию лишайников, и еще он заподозрил поблизости крупное алмазное месторождение. Он решил назвать его в честь Гоголя, Манилова и Мани — Заманилово.

Они вернулись с этим научным багажом, и, при всeй внезапности, опять Тишкин не изловил Маню ни на чем предосудительном, что и заставило его подозревать ее еще сильнее и окончательно уверить себя в наличии алмазного месторождения. Он разложил новые экспонаты по столешнице, пополняя их уже бывшими в наличии, и звезды к осени разгорались все отчетливей и ярче.

Сопоставив одновременность всех этих явлений: Он бросился к своей столешнице и увидел въяве периодическую таблицу элементов, над которой вот уже столько лет бились лучшие мировые умы, включая Д. Не только Манины секреты, но и великая научная тайна в виде обретенного закона таились в этой вчерашней раскладке! Забыв про страсти, бросился Тишкин быстрее записать в научной форме свое открытие и был застигнут известием, что Менделеев только что объявил о нем как о своем, сообщив также, что долгожданное решение было явлено ему во сне.

Испытав все тот же приступ дурноты, всегда сопутствовавший у него всплеску гениальности, прозрел он вдруг, что сэр Исаак Ньютон не столь уж незыблем, что и он достаточно относителен относительно, скажем, Тишкина, что все в мире относительно по отношению к отношению, и ясные математические определения вдруг легко легли на бумагу, выразив уже не всемирную теорию симметрии, а всемирную теорию дурноты.

Он на этот раз не стал торопиться с отсылкой своего открытия, проверял и перепроверял, и все сходилось и сверкало все ярче… пока он не узнал, что какой-то немецкий Эйнштейн не высунул язык по тому же поводу. Тут он призвал верного Тошку, и они запили уже не по-экспедиционному, а по-домашнему — на всю зиму. К весне он провозгласил, что все, что он разворачивается на градусов, что с пьянством и наукой навсегда покончено, что Маня выходит за него замуж, рожает ему, как Пушкину, сразу шесть детей, хватит с него этих кроссвордов!

Что такое пазл, он не мог Тошке объяснить — получалось, что это роман о науке, какого еще не знала мировая литература. Сам он по-прежнему не пил, но им для успеху хотел налить.

Но ключа не было. Маня одним плечиком отодвинула шкаф там, оказалось, не было задней стенки и легко достала бутыль. Тишкина, восхищенного ее богатырством, поразила тем не менее очевидная легкость сосуда: По стакану, однако, всем хватило; они выпили, крякнули и сели, положив руки на колени, как перед фотографом.

Миссис Даун в особенности. Ей я всем обязан… Если бы не ее власть над мистером Дауном, нашим ректором, то Университет давно бы без меня обошелся. А так я сижу на банке и гребу, а миссис Даун загораживает мне своей шляпой всю видимость. Поэтому я думаю о том, как я не думаю. Не считать же эти серые, изгибающиеся, с едва намечающимися в расширениях гранями нити мыслями?

То ли по ним что-то пробегает, то ли я вскарабкиваюсь по ним…. Будто что-то возможно видеть внутри своего черепа?! А почему бы нет: То ли дело еще недавно: Ньютон протягивает Архимеду яблоко.

Что-то стукнулось о борт, и мне представилось все озеро в яблоках, что я гребу, с трудом протискивая в них весла, а это, оказывается, миссис Даун попросила повернуть обратно. Я было подумал, что сейчас откроется видимость, но и шляпа повернулась вместе с ней, то есть с видимостью, то есть с миссис Даун, то есть с лодкой, то есть со мной… А как же иначе? Только что внутри чего?

Не в шляпе же дело! Именно что в шляпе… Надо запомнить эту идею! И тут же все забыл. Как только подумал, так и забыл. Оказывается, я не в лодке. Это длина, расстояние, измеренное словом. И до каждого слова свое расстояние… Какая же толкучка происходит между ними, когда они пытаются что-нибудь выразить!

Броуновское движение — хоть в нем что-нибудь осталось, кроме ванны с яблоками!! Оказывается, я и не греб вовсе, а играл на скрипке. Хоть в музыке расстояния между звуками измерены… Тут-то я и отложил в сердцах скрипку, чтобы выглянуть в окошко. Еще вчера на дворе стоял XIX век!

Рассказ выплыл так полностью, так отчетливо, будто я его читал вчера… Зато теперь я никак не могу вспомнить того небывалого случая собственной жизни, из-за которого я этот рассказ вспомнил. Но я не мог вспомнить фамилии автора! Было в ней что-то неанглийское… не то голландское, не то даже японское… Нет, не помню! Я стал расспрашивать знатоков, пересказывая содержание, и не достиг успеха. Никто такой книги не читал[1]. Так она и не нашлась.

Не без домысла, конечно те места, что похуже, пусть будут мои. Концов теперь уже почти нет. Зато отныне вместо воспоминаний о пропавшей книге меня тяготят происшедшие по ее причине рукописи.

Ничего из биографии автора… Разве что он наградил своего пишущего героя Урбино Ваноски какими-нибудь черточками своей биографии… Ровесник века.

Прихотливое сочетание кровей польская, итальянская и чуть ли не японская. Дет десять спустя со мною случилось небывалое происшествие, нечто поразительное по невозможности быть, и ничего мне не подсказали ни опыт, ни память в поддержку, кроме внезапного воспоминания об одном рассказе из ятой забытой книжки. Рассказ выплыл так полностью, так отчетливо, будто я его читал вчера Зато теперь я никак не могу вспомнить того небывалого случая собственной жизни, из-за которого я этот рассказ вспомнил.

Я разыскал на антресолях, в обломках лыж и весел, небрежную рукопись моего "перевода" и вспомнил и другие рассказы из этой книжки, и, таким образом "перечтенная", книжка эта завладела моим воображением - я стал ее искать.

Но я не мог вспомнить фамилии автора! Было в ней что-то неанглийское Я стал расспрашивать знатоков, пересказывая содержание, и не достиг успеха. Никто такой книги не читал. И вот уже пятнадцать лет прошло с того внезапного мысленного "перечитывания", а она все не идет у меня из головы. Так она и не нашлась. Чтобы как-то отделаться от ее навязчивости ведь не я же все это придумал! Не без домысла, конечно к сожалению, те места, где похуже, безусловно мои.

Концов теперь уже почти нет. Зато отныне вместо воспоминаний о пропавшей книге меня тяготят происшедшие по ее причине рукописи. Я решил рискнуть отделаться и от них, чтобы окончательно обо всем этом забыть. Ничего из биографии автора Разве что он наградил своего пишущего героя Урбино Ваноски какими-нибудь черточками своей биографии Прихотливое сочетание кровей польская, итальянская и чуть ли не японская. Позднее вхождение в язык своей будущей литературы, оттого некоторые стилистические изыски.

Так, например, чудовищное количество грамматических времен в английском языке он воспринял буквально, написав каждую вещь в каждом из грамматических времен и расположив оглавление таблицей. Половина ее сохранилась в моих набросках:.