Skip to content

Промысл Божий в моей жизни Митрополит Вениамин (Федченков)

У нас вы можете скачать книгу Промысл Божий в моей жизни Митрополит Вениамин (Федченков) в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Да что-о-ж это такое, Господи! Родом он был из городской мещанской простой среды: Кроме него был у нее еще другой сын. Вся семья была очень религиозная. А в Академии все мы и Виктор были под сильным влиянием аскета инспектора, архимандрита Ф.

Колечка, со свойственной ему сердечностью, сразу увлекся им. Потом мы создали, под руководством того же архимандрита Ф. И все это вместе склонило Колечку к мысли о монашестве. Но перед ним стал острый вопрос — выдержит ли он!

И началась мука сомнений…. Так прошел год, другой. Вопрос все не решался. Тогда по совету архимандрита Ф. А тот ответил ему двойственно: Хочешь, будь монахом, но и хорошим батюшкою тоже был бы. И снова тосковал по монашеству. Незадолго перед этим совершилось прославление преподобного Серафима и открытие его мощей 19 июля года. Мне, уже года два спустя, захотелось поклониться Угоднику, и я отправился в Саров. А оттуда, накупив монастырских подарочков, приехал в Академию к началу учебного года.

Между прочим, Колечке я привез небольшую иконочку преподобного. А он давно чтил Саровского чудотворца еще ранее канонизации его. Я совершенно не имел никаких особых намерений при этом, и вот что случилось с Колечкой. Получив от меня приятный подарок, он, как сам рассказывал мне потом, решил обратиться к преподобному с просьбою покончить так или иначе мучивший его вопрос о монашестве.

Ему хотелось узнать только одно: Ты сам при жизни говорил: И услышу я вас, и скорбь ваша пройдет. Как с живым со мною говорите, и всегда я для вас жив буду! Серафим перед кончиною сестрам созданного им Дивеевского монастыря — Прим. Я уже замучился своим монашеством. После этого он положил три земных поклона преп. Серафиму, взял житие, открыл приблизительно к середине и с левой стороны сразу начал читать… Я после лично осмотрел книгу, а теперь и переписываю нужное место Стр.

Упав в ноги преподобному, он молил его разрешить мучивший его вопрос: Святой Старец ответил послушнику: Потом, подумавши немного, продолжал: Странствуя по горам и долам, он нечаянно уронил из рук жезл свой, который упал в пропасть. Жезл нельзя было достать, а без него святой не мог идти дальше. Сказавши это, отец Серафим вложил в правую руку послушника свою собственную палку и продолжал: И что же оказалось? Послушник этот, просивший совета у о. Серафима, действительно принял монашество с именем Паисия, и в году был назначен игуменом Астраханской Чурлинской пустыни, а через шесть лет возведен в сан архимандрита, получив таким образом, как предсказал о.

Серафим, управление душами братии. Родной же брат о. Паисия, о котором святой старец говорил: Можно представить себе и радость, и благодарность, и умиление, которые охватили душу Колечки. Преподобный сотворил явное чудо: Так преподобный благословил Колечку идти в монахи… Мучения кончились раз и навсегда.

И скоро Колечки не стало, вместо него клобуком покрылся инок Серафим, названный так при постриге почитатель преподобного, удостоенный от него чудесного ответа. Но в приведенном рассказе о Глинском послушнике было еще и два других чудесных указания от преп. Ныне бывший ласковый студент — епископ…. Впрочем, это еще естественно. Но более примечательно другое: Колечка, занятый лишь своею мукой, забыл тогда на молитве все и всех, кроме преподобного и себя самого.

Не до брата ему было. А нужно нам знать, что его младший брат страдал невыносимыми головными болями, так что не раз доходило даже до крайних отчаянных мыслей. Но он любил своего старшего брата, который всячески укреплял его в вере, терпении, уповании на Бога. И можно сказать — братом больше и жил страдалец. И вдруг получается теперь ответ: И действительно, как только кончил учебу иеромонах Серафим, он взял к себе брата своего, а потом и мать вдову.

Брат тоже пострижен был в монашество и назван Сергием. Ныне он уже в сане архимандрита. Болезнь у него, кажется, совсем прошла, но все же он и доселе живет с братом, и спасаются они вместе…. В году, в день Покрова Божией Матери, о.

Серафима в Симферополе рукоположили во епископа, с титулом Лубенского. На обеде я сказал ему речь и припомнил об этом чудесном случае указания пути ему в монахи. Я хочу рассказать случай из своей жизни, как я был спасен от смерти. И ничем иным, как только именем Божиим. Я пять раз тонул в воде. Первый раз, когда мне было, вероятно, еще четыре года. Дом наш был близко. Миша, держась за плот, зашел дальше от берега.

Я, будучи ниже его ростом, стал рядом с ним, ближе к берегу. Мама стирала белье, то полоща его в воде, то ударяя вальком. А мы, держась ручонками за доски плота, увеличивали еще шум болтанием ног. Мама стояла лицом к реке, а мы по правую сторону плота, так что она даже не смотрела на нас. Тут вдруг мне пришла в голову тщеславная мысль: Для этого я отпустил правую руку свою, пододвинулся, держась одной левой, к брату и потом, сзади его, протянул правую руку, чтобы ухватиться за плот далее его.

Доставая нужное место, я отпустил левую руку. Но в это время соскочила и правая рука, и я камнем в воду. Там, где старшему брату было по шею, мне было уже до носа, а дальше его — с головою. Брат продолжал, видимо, болтать ногами и не подозревал беды.

Мать делала свое дело. Что случилось дальше — мне неизвестно. Помню лишь, очнулся я в люльке. Оказывается, меня уже откачали…. Сколько я пробыл в воде — не знаю, и спросить теперь некого: Брат ли сказал матери, или она сама заметила мою пропажу — не знаю. Кинулась в воду, стала меня искать.

Река наша тихая и мелкая. Сразу вытащили меня, но я уже был без сознания и не дышал. Сейчас же домой… И уж кто их с отцом научил, но как-то они начали откачивать воду из моих легких. Я же совершенно не помню и никогда не помнил, что я чувствовал, когда утонул. Будто бы просто в ту же секунду меня точно не стало: Другой раз, уже лет восемь-девять мне было. Я купался один, свободно уже плавал через речку.

Саженей шириной она была: Но за сажень или за три до противоположного берега вдруг судорога свела мне обе ноги, и они, точно плети, опустились вниз. Но руки действовали еще. Я очень испугался, но не потерял присутствия духа, и с большим усилием доплыл все же до берега, работая лишь руками.

А берег был почти отвесный. Здесь отдохнул, судорога кончилась, и я обратно переплыл реку благополучно. Обыкновенно, когда мы начинали купаться, то, наученные родителями, всегда крестились, хотя, конечно, более механически, по привычке. Но и то — славу Богу! Третий раз плыл по глубокой реке Вороне впадает в Хопер, а Хопер — в Дон и мне захотелось попробовать глубину реки.

Но река здесь была так глубока, что едва я коснулся ногами дна, а дышать мне невыносимо уже хотелось. Я стал очень быстро выплывать наверх. Но уже через секунду я наглотался воды, и опять пошел вниз… Все же в последний момент я с усилием выскочил на поверхность. Четвертый раз уже семинаристом провалился сквозь новый лед на только что замерзшей реке. Тут меня спасла шинель, которая распустилась зонтом по льду над провалом, и я осторожно выполз.

Рядом была теплая изба на столбах, где женщины зимою мыли белье. Я вбежал туда… А возле, на горе, стояла и семинария наша. Помню, женщины благодушно смеялись надо мной. Но вот пятый раз был самый страшный. Группа наших родственников и вся молодежь, человек восемь, отправилась летом погостить у моего брата священника о. Он был моложе меня года на два, но когда я еще был студентом академии, он окончил семинарию и скоро сделался молодым священником.

От нашего села до Доброго нужно было ехать верст до , частью по железной дороге, а частью — на лошадях. Прогостили мы весело недели две-три. И собирались возвращаться обратно. Вдруг за два-три часа до отъезда начался вблизи пожар за дома до дома брата. Загорелась хата одной бедной вдовы. А рядом, сажени через три — начинался ряд соломенных построек соседей. Известно, как легко сгорают в России целые деревни…. Сбежался народ с ведрами воды. Особенно отличился высокий лавочник, управлявший кишкою.

Он чуть не с головой совался в окна пылавшей хаты и поливал ее внутри. А народ баграми старался развалить и разобрать избу по бревнам. От жара едва можно было терпеть и к тому же еще солнце палило. Но все же общими усилиями удалось ограничить пожар этой одной вдовьей хатой. Село спаслось, слава Богу. Мы, все вспотевшие и мокрые от воды, — нас иногда лавочник тоже поливал из шланга вместе с крышами, чтобы они не вспыхнули от одного жара, — воротились к брату.

Уже пора была ехать и две повозки стояли, дожидаясь нас. Наскоро умывшись и выпив чаю, мы простились, помолились и решили ехать. Про бедную вдову никто и не подумал тогда: Вдруг нам с младшим братом Сергеем пришла блажная мысль искупаться перед отъездом в реке. А ехать все равно нужно было мимо нее. Река Ворона протекала как раз возле Доброго. И тут она была шириною, пожалуй, саженей , а может и Огромная искусственная плотина большим полукругом останавливала воду для стоявшей здесь мельницы.

Мы поспешили к реке, до которой от дома было больше полверсты ходу по селу. А лошади должны были тронуться через несколько минут за нами следом. Подойдя к реке и раздевшись, мы вдруг решили с братом переплыть её, держа одежду в левой руке, и плыть на спине. Наскоро скрутивши все— и сапоги, и одежду, и фуражки в комок и перевязавши поясом, мы собрались уже входить в воду. А берег с этой стороны был очень отлогим. В эту самую минуту, — так уж Бог послал, — к тому же месту подошел местный крестьянин поить свою лошадь.

Увидев нас со связанным бельем, он с удивлением спросил нас, попросту, по-деревенски: Тщеславие вечный враг людей: Да и правду сказать — пловцы мы были изрядные. Но крестьянин, — он то лучше нас знал ширину реки и риск нашего озорства, — недоверчиво махал головой: И, по обычаю перекрестившись, мы стали входить в реку, держа в левой руке одежду. Мужичок, видя, что нас уже не остановить, сказал печально: Мы дошли до глубин, перевернулись на спины и поплыли.

А крестьянин, посмотрев на нас некоторое время, дернул свою лошадь и пошел обратно домой. Мы остались одни в воде. На берегу уже не было никого, кто мог бы в случае нужды подать нам помощь. Но скоро заметили, что мы делаем полукруги: От этого путь наш еще больше удлиннился.

Однако, мы проплыли немного более половины реки. Я вижу, что левая рука моя ослабела и выпустила белье в воду. Плохо дело… Но это беда невелика, только все измочится и больше ничего. Гляжу, и у брата Сергея одежда тоже в воде. Но вот я чувствую, что уже и ноги мои совсем устали, и я не только не в состоянии ими толкать воду, но даже не в силах их самих поднять — мышцы ослабели.

Ноги потихоньку стали опускаться вниз. Хочу далее вздохнуть шире всей грудью, но не могу, не в состоянии уже раздвинуть грудную клетку. И вдруг меня прорезала мысль: А белье, набирая все больше и больше воды, стало погружаться вниз. Я больше плыть не могу! Он оказался сильнее меня. Я же не в состоянии был двинуться дальше ни на аршин. Оставалось лишь поддерживать себя руками, чтобы не утонуть совев, да не дать погрузиться ко дну одежде.

И, к стыду моему, я должен сознаться, что я в этот страшный момент не вспомнил о Боге… А всегда был верующим… Страх смерти и жажда жизни сковали меня, и не осталось ничего, кроме ужаса перед гибелью. И я диким, опаянным голосом завопил: Гляжу, побегает к берегу сельский полицейский. Видит, что я тону, но как помочь?

Возле него лодка, но она прикована к столбу на замок. Он вынимает из ножен саблю и начинает рубить кол ниже замка. Но скоро ли саблей перерубишь толстое дерево?! А в это время из сада другого священника села Доброго, о. Вишневского, услышали крик, отвязали свою лодку и быстро наискось поехали ко мне.

Но это было очень дагко слева 4, по длинной диагонали. Все же мне стало легче, лишь бы дождаться помощи. Мгновенно, еще на дороге, по селу, он стал на бегу сбрасывать свою шляпу, рясу, подрясник, сапоги, а рубашку уже сбросил с себя в самой реке, и устремился спасать меня, рискуя собственной жизнью.

Остальные родственники подняли крик и стон… А одна сестра, как безумная, вбежала, как показалось мне издалека, в воду и, словно курица, у которой выведенные утята поплыли по воде, она со стонами бегала по берегу из одной стороны в другую, крича растерянным голосом мое имя: Должно быть, Сергей уже был в то время на берегу.

Да мне и не до него. Гляжу, лодка плывет все ближе и ближе. А сестра все вопит: Тогда я собрался с силами, и изо всей силы закричал ей к берегу: Слишком уже безумным казалось мне мотание ее по воде. Я ухватился за нее одной рукою, вскарабкаться уже не было сил.

Да и опасно — перевернешь лодку. Брат был уже на берегу, одежду подняли в лодку, и мы тихо потянулись до берега. Сергей отдыхал и выжимал воду из белья. Я лег на землю, чтобы отдышаться. Мое белье тоже выжали, но из фуражки моей получилось нечто ненадеваемое.

Подводы и родные, обогнувши длинный полукруг, остановились против нас. На глазах у сестер были еще слезы от горя, ужаса и досады на наше безумное предприятие.

Но вот все понемногу стали нас бранить. Мы, виноватые, уже молчали… Выжавши белье, надели его. Вместо фуражки брат мне дал свою священническую шляпу, которую подобрала его жена, провожая родных по саду. Стыдливо мы простились и тронулись в путь. Надя, старшая из сестер, сидела в одной со мною телеге и все не могла успокоиться.

Въехали мы в лес. Нам в мокрой одежде стало свежо, как бы не простудиться еще! И мы пошли позади. Потом увидели сбоку большое березовое дерево, навалили его на плечи, чтобы скорее согреться. И так прошлись порядочно, пока почти все не высохло.

На нашу станцию К-в была, согласно договору, выслана за нами лошадь. Часть родственников слезала в Т. Мы всегда боялись строгости мамы. Да и не хотелось огорчать ее, бедную: Ну и смешной же ты в ней! Нам всем стало весело. И мы со смехом сели на крестьянскую подводу и тронулись домой. Стоял знойный июльский день. Дома нас встретили с радостью. Рассказам не было конца. И про пожар говорили, и про шляпу. Умолчали лишь о самом главном — об утоплении….

После я не раз вспоминал об этом спасении. И всякий раз мне припоминался мужичок с лошадью и его благословение нас именем Божиим: Во славу Божию расскажу еще несколько случаев маленьких, но тем более удивительных, ибо Бог дивен и в великих и в малых делах.

В году я во второй раз гостил в Оптиной Пустыни. Меня поместили с одним иеромонахом, студентом Казанской Духовной Академии, о.

Как то, выходя на литургию, мы забыли взять ключ и захлопнули за собою дверь; она механически заперлась, и чтобы ее отворить, нужен был особый винтовой ключ. Не разбирать же стекло в окне? После литургии рассказали эконому о.

Макарию о нашей оплошности. Он был человек молчаливый и даже немного суровый. Да в экономы в монастыре и нельзя выбирать мягкого и любезного — слишком расточал бы добро. Ничего не сказав, он взял связку ключей и пошел к нашему жилищу.

Но оказалось, что сердечко подобранного им схожего ключа было меньше, чем горлышко нашего замка. Тогда он поднял с полу тоненькую хворостинку, отломил от нее кусок, приложил к сердечку ключа и стал вертеть… Но сколько мы ни трудились, было напрасно, ключ беспомощно кружился, не вытягивая запора. Возьмите потолще, тогда туже будет! Он чуточку помолчал, а потом ответил: И тут же истово перекрестился, произнося молитву Иисусову.

Начал снова крутить с тою же хворостинкою, и замок сразу отперся. После я и на своем, и на чужом опыте много раз проверял, что употребление имени Божия творит чудеса даже в мелочах. И не только сам пользовался и пользуюсь им доселе, но и других, где можно, тому же учу. Был я на одном съезде христианской молодежи в Германии.

Ударит он молотком по гвоздю, а тот и согнется — на камень попал. Вижу я неудачу его и говорю: Вот тогда у вас дело пойдет. Ведь молодому-то не так это и легко. Перекрестился, упомянул имя Божие, наставил гвоздь в другое место, ударил молотком и попал в паз. И дальше вся работа пошла удачно. Рассказал я этот случай как-то недавно в кружке знакомых. Спустя несколько дней одна женщина, вдова К. А у меня давно уже бессонница… Нервы сдают, видно. И вдруг я вспомнила — вы велели поминать имя Божие даже и в малых вещах.

И сказала я себе: А до сих пор долго мучилась бессонницей. В самом начале моего монашества я был личным секретарем архиепископа Сергия, который в тот год был членом Синода, и потому жил в Петрограде. Кроме этого, я был еще чередным иеромонахом на подворье, где жил архиепископ. Наконец, на мне лежала обязанность проповедничества. Однажды после службы подходит ко мне простая женщина высокого роста, довольно полная, блондинка, со спокойным лицом и манерами, и, получив благословение, неторопливо говорит: Какое-то искушение со мной: Обычно — ложно, мечтательно.

Стою я, к примеру, в церкви, а с потолка вдруг ведро с огурцами падает около меня. Я бросаюсь собирать их — ничего нет… А я неловко повернулась, когда кинулась за огурцами-то, да ногу себе повредила, видно, жилу растянула. Дома по потолку кошки какие-то бегают, головами вниз. И все это она рассказала спокойно, никакой неврастении, возбужденности или чего-либо ненормального даже невозможно было и предположить в этой здоровой тулячке. Муж ее, тоже высокий и полный блондин, со спокойным улыбающимся лицом, служил пожарным на Балтийском Судостроительном заводе.

Я и его узнал потом. И он был прекрасного здоровья. Жили они между собою душа в душу, мирно, дружно. Ясно, что здесь причины были духовные, сверхъестественные. Неопытный, я ничего не мог понять. Еще меньше мог что-либо сделать, даже не знал, что хоть сказать бы ей…. И спросил, чтобы продлить разговор: Сижу это я в квартире. А пожарным казенные дома дают, и отопление, и освещение. И жалование хорошее — нам с мужем довольно.

Детей у нас нет и не было — Бог не дал, Его святая воля. Сижу у окна за делом, да и говорю сама себе: Не успела я от страха-то опомниться, а он опять: А на меня, батюшка, такой страх напал, такая мука мученическая схватила меня, что я света белого не взвидела. Сердце так защемило, что дыхания нет. И уже, как без памяти, бросилась я в кухню, схватила нож и хотела пырнуть себя в грудь-то им. Уж очень сильная мука была на сердце.

Уж смерть мне казалась легче…. Ну, и сама опять не знаю как случилось — но ножик точно кто выбил из рук. И я в память пришла. Вот с той самой поры и начало мне представляться разное. Я теперь и икону-то эту боюсь. Выслушал я и подивился. Первый раз в жизни пришлось узнать такое от живого человека, а не из житий. Ведь я не чудотворец. А вот, приди ныне вечером к службе, исповедуйся, завтра причастись Святых Тайн. А после обедни пойдем к тебе на квартиру и отслужим молебен с водосвятием.

А там дальше, что Бог даст. Икону же, коли ты ее боишься, принеси ко мне. Она покорно и тихо выслушала и ушла. Вечером принесла икону св.

Как сейчас ее помню: После Богослужения эта женщина исповедывалась у меня. Редко бывают люди такой чистоты в миру. И грехов-то, собственно, не было. На другой день причастилась, а потом мы пошли к ней на квартиру. Я захватил с собою все нужное: А епитрахиль забыл, без чего мы не можем свершать служб. И уже на полдороге вспомнил. Ну, думаю, не возвращаться же. Ты дома дай мне чистое полотенце, я благословлю его и употреблю вместе епитрахили. Так нам разрешается по церковным законам в случае нужды.

Только ты после не употребляй его ни на что по домашнему, а уж или пожертвуй в Церковь, или же, еще лучше, повесь его в переднем углу над иконою. Это тебе в благословение будет. Квартира — самая обыкновенная комната, выбеленная чисто, везде порядок. В углу икона с лампадкой. Муж был на службе. Отслужили мы молебен, окропили все святой водою. Полотенце она тут же повесила над иконами.

Дня через два-три я увидел ее в церкви подворья и спросил: А скоро и забыл совсем. И никому даже не хотелось почему-то рассказывать о всем происшедшем. Только своему духовному отцу я все открыл, и то для того, чтобы спросить его, почему это все с ней случилось. Когда он выслушал меня, то без колебания сказал мне: Никогда не следует этого делать, а особенно вслух.

Бесы не могут переносить, когда человеку хорошо: Но если еще человек молчит, то они, как говорит св. Макарий Египетский, хотя и догадываются о многом, но не все знают. Если же человек выскажет вслух, то узнав, они раздражаются и стараются потом чем-либо навредить: Ну, а уж если и хочет сказать человек, или поблагодарить Бога, тогда нужно оградить это именем Божиим: Да еще не прибавила имени Божия. Бесы и нашли доступ к ней, по попущению Божию.

Вот и преподобный Макарий говорит: После из-за этого случая мне многое стало ясно в языке нашем. Например, в обыкновенных разговорах люди всех стран и религий, а особенно христиане, весьма честно употребляют имя Божие, если даже почти не замечая этого. А самое частое употребляемое имя Божие — при прощании: Оттого, что люди опытно, веками, коллективным наблюдением заметили пользу от одного лишь употребления имени Божия, даже и без особенной веры и молитвы в тот момент.

Когда вы спросите его: А сдержанно ответит что-либо такое: А другие еще благоразумнее скажут, если все благополучно: Или просто совсем и обычно: И повсюду слышишь осторожность, смирение и непременное ограждение именем Божиим. Например, завяз воз в грязной котловине. Лошаденка из сил бьется. Иной безумец и бьет ее, несчастную, и бранится отчаянными словами.

А благоразумный крестьянин дает ей отдохнуть, приободрит, погладит. Потом подопрет воз плечом мужицким, махнет для приличия кнутом и крикнет: И глядишь, выкарабкались оба…. Читал я у одного современного писателя рассказ о силе имени Божия.

То было в немецкую войну. Перевозили на позицию пушки. Пушка завязла в выбоине. Солдаты бьются, мучаются, сквернословят, хлещут лошадей. Ни взад, ни вперед…. И чем бы кончилось это бесплодное мучение и людей и лошадей, Бог весть.

Но в это время к этому месту подошел один благообразный, пожилой уже, мужичок. Этот почтенный старичок сначала ласково приветствовал солдат.

Потом во имя Божие пожелал им успеха. А потом, когда они и солдаты немного отдохнули, он предложил попробовать двинуться еще раз. И так ласково обратился к солдатам. Они кто к лошадям, кто к пушке.

И старичок тут же. Солдаты крикнули, лошади рванули и пушка была вытянута. Дальше уже легко было. А сколько таких случаев! Только мы, слепые, не замечаем. Но хорошо, что говорим языком, и это одно нередко ограждает нас от силы вражьей.

Между тем в новое время стали стыдиться употребления этого спасительного имени. И нередко мы слышим или горькую жалобу на тяжкое житье, или, наоборот, легкомысленные похвалы: А иногда и безумные речи: И жалея его же, хочется поправить его. Бывало, услыша хвалу, я или сам добавлю, или говорящего попрошу добавить: Вот и расскажешь ему такую историю. Иной и примет во внимание…. Вот теперь и о нем расскажу. Удивительный был это человек.

Даже и не человек, а ангел на земле. Впервые я познакомился с ним еще студентом академии. Никита и благословил меня на иночество, и предсказал мне, что я буду удостоен даже епископства, но не знаю уже, как и почему, только у меня опять возник вопрос о монашестве. Вероятно, нужно было мне самому перестрадать и решение выносить, чтобы оно было прочное.

И в таком искании и колебании прошло года три-четыре. По совету своего духовного отца я и направился к отцу Исидору, которого тот знал лично. Батюшка жил в Гефсиманском скиту, вблизи Сергиевского Посада, рядом с Черниговскою Пустынью, где раньше подвизался известный старец Варнава. В Гефсимании, как обыкновенно называли этот скит, жизнь была довольно строгая, установленная еще приснопамятным угодником Божиим Митрополитом Филаретом Московским.

Здесь-то в маленьком домике-избушке и жил о. Когда я прибыл к нему, было ему, вероятно, около 80 лет. В скуфеечке, с довольно длинной седой бородой и необыкновенно ласковым лицом, не только улыбающимися, а прямо смеющимися глазами — вот его лицо. Таким смеющимся он всегда выходил и на фотографиях. Там много рассказано о нем. Я же запишу только то, чего там еще нет. Когда я пришел к нему и получил благословение, он принял меня по обычаю своему ласково, тепло и с радостною улыбкою.

Страха у меня уже никакого не было, как тогда на Валааме. А если бы и был, то от одного ласкового луча батюшки он сразу растаял бы, как снег, случайно выпавший весной. Направляясь же к о. Одним словом, как больные рассказывают врачу все подробности. А придет время, тебя все равно не удержишь. Вопрос сразу был кончен.

Им, святым, довольно посмотреть, и они уже видят все. А Бог открывает им и будущее наше. Рассказывать более нечего было. Монахом придется быть… Осталось лишь невыясненным: Исидор тем временем начал ставить маленький самоварчик — чашек на Скоро он уже зашумел… А батюшка беспрерывно что-нибудь говорил или пел старческим дрожащим тенором.

Рассказывал мне, какое у нас замечательное, у православных, Богослужение. Такого в мире нет. Вспомнил при этом, как он послал по почте германскому императору Вильгельму наш православный Ирмологий специальный сборник ирмосов на 8 гласов, с приложением и других песнопений, употребляемых на вечерне, утрени и литургии.

Кажется, после ему за это был выговор от обер-прокурора Синода. Я после только стал понимать, что не случайно пел тогда святой старец: И знал, что мне единая надежда Христос Господь и Бог мой…. Появились на столе и чашки. Батюшка полез в маленький сундучок — какие бывают у новобранцев-солдат, и вынул оттуда мне гостинцев — небольшой апельсин и уже довольно ссохшийся. Разрезал его, а там соку-то совсем уже мало было. Потом вынул стаканчик с чем-то красным: А там было всего лишь на палец от дна….

И тут же взял графин с квасом, дополнил стакан с клюквенным вареньем доверху и поставил на стол, все с приговорками: Так мы и пили чай с квасом. Теперь-то я уже понимаю, что и сухой апельсин, и варенье с квасом, и то песнопение— находится в самой тесной связи с моею жизнью.

Тогда же я не догадался искать смысла в его символических действиях… Очевидно, чего не хотел, по любви своей, сказать мне прямо, то он открывал в символах. Так поступил и батюшка Оптинский, о. Он рассказал, что у него есть ручная лягушечка и мышки, которые вылазят из своих норок в полу, а он их кормит с руки. А потом обратился ко мне с просьбой-желанием: Тогда он уже был прославлен.

Так мы и условились. Как получу деньги, то напишу ему и приеду за ним. С тем и уехал я домой на каникулы. Летом получил деньги и сразу написал о. Исидору, — предвкушая радость длительного общения с ним. Но в ответ получил неожиданно странное чужое письмо, подписанное каким-то Л-м, просившим у него помощи и жаловавшимся отчаянно на свою злосчастную судьбу.

На мой же вопрос о времени монашества вверху письма старческим дрожащим почерком, но очень красивым, почти каллиграфическим была приписана им лишь одна строчка: Слова из псалма царя Давида Пс. Прочитал я их и письмо просмотрел. И ничего не понял…. Но почему же он не ответил даже о поездке к преп. Доживши до конца каникул, я отправился в академию, и на пути решил снова заехать к о.

Поедет ли он к преп. При встрече я об этом сразу и спросил. Вот этому человеку, от которого письмо я тебе послал, и нужно помочь. Серафим не обидится на меня, а деньги, что для меня приготовил— ты на него израсходуй.

В письме-то и адрес его написан. Он — несчастный, безрукий. И письмо пишет левою рукою. Ему руку-то на заводе оторвало. Тогда я понял, почему почерк письма большой и прямой, неуверенный. Я получил благословение и немедленно отправился в Курск, где родился преп. Где-то на краю Курска, в Ямской слободе, у нищей женщины, у которой кроме пустой хаты и полуслепого котенка ничего не было, — и нашел себе приют несчастный Л.

У нищей была внучка шестилетняя, Верочка. Можно было судить уже и по котенку — все ребра у него были наперечет. Но какие обе кроткие… Святая нищета. Так и котенок — смотрит вам в глаза и лишь изредка жалобно замяукает, когда вы едите: А посмотришь на него, он стыдливо сомкнет глазки свои— точно и не он просил. И опять молчит кротко. А человек ест себе в полное удовольствие. Вот и в миру такая же разница бывает. А избушка-то нищенская и сырая.

До потолка головою достанешь. И у такой-то нищей нашел себе пристанище другой бездомный, безрукий, несчастный. У богатых ему не нашлось ни места, ни хлеба.

Потом пошли собирать помощь по богачам: За жуликов, должно быть, нас больше принимали. Решили поехать к о. Простился я со святыми нищими. И опять — в Гефсиманию. А характер-то у безрукого — отчаянный. И у меня смирения нет. Сколько раз с ним мы ссорились в пути! Было уже начало октября. И в Москве снег выпал. Идем к келий о. Я вошел первый, скинул галоши, а Л. Исидор, — а ты думаешь, добро-то делать легко? Всякое добро делать трудно. И в это время вошел и И. Мы только что пред входом раздраженно о чем-то говорили с ним.

Но как только он увидел о. Исидора, с ним произошло какое-то чудесное превращение: Исидор ласково благословил его. Здесь можно сказать, хотя бы кратко, о несчастном И. Сначала он был машинистом на Московско-Курской железной дороге. Но, по-видимому, благодаря крайне неуживчивому характеру своему, он там не ужился. После поступил он на завод к какому-то еврею в Киеве. Тот предложил начать работу на второй день Пасхи.

Во время работы он увидел, что приводной ремень может соскочить с махового колеса. Желая поправить его на ходу, он неосторожно приблизился и был втянут машиною. Ему оторвало правую руку совсем, порезало спину, а на левой руке остались лишь большой палец да половина указательного.

Едва не скончался… Суд определил ему или пожизненную пенсию от хозяина, или единовременное удовлетворение. Он, конечно, согласился на второе. Но скоро все прожил. И остался без денег и без рук. Во всем прочем он был человек очень здоровый, высокий и красивый. И лишь ранняя лысина — ему тогда было около 30 лет,— еще более открывала большой лоб его. По разным местам долго скитался он калекою. Исидору… А батюшка особенно примечал людей несчастных, выброшенных из колеи жизни, как говорится — потерянных.

Какой-то бывший московский адвокат, исключенный не за хорошие дела своею корпорацией, хотел покончить с собой, но был пригрет батюшкой и спасался им. Всякие бедные, нищие из Сергиевского Посада встречали в нем покровителя. Нередко он не в урочное время ходил к ним, чтобы утешить, как-нибудь помочь. Ему за то делались выговора от игумена, но он продолжал делать свое дело милосердия. Зимою из рук кормил мерзнущих воробьев. Вот к нему-то, как к солнцу теплому, и привел Бог несчастного калеку.

И с той поры И. И это, по-видимому, была правда. Любить его при несмиренном характере было трудно. А у нас тоже терпения не хватает, ибо любви нет. Исидор был — сама любовь. Потому-то и грелся около него несчастный. Потому и всякие слова его принимались Иваном Ф-чем совершенно легко. Но когда это было сказано от любящего сердца о.

Как же он только что, минуту назад, без удержу ссорился со мною, а сейчас с улыбкою молчит?! А не знаю — легче ли бывает утихомирить иного человека! И батюшка ласково подошел к нему и тихонько стал гладить его по лысой голове.

Осенью года архимандрит Вениамин был избран на должность ректора Таврической Духовной семинарии. Хиротония состоялась в Покровском соборе Севастополя, ее возглавил архиепископ Димитрий Абашидзе.

Вручая новохиротонисанному архиерею архипастырский жезл, Владыка Димитрий сказал ему:. И вот тебе завещание: Если ты начинаешь свое архиерейство с путешествия, то, видно, ходить тебе не переходить, ездить не переездить! Незадолго до этого, при вступлении в Севастополь красных, он пережил арест и заключение в чрезвычайке. Выбор Белой армии был для него глубоко осознанным шагом: К началу года Белая армия потерпела почти полное поражение, несколько десятков тысяч воинов оставались в Крыму — до этого крошечного полуострова сузилась для них Россия.

Владыка рассказывает о героизме почти отчаявшихся людей. И в то же время, попав в гущу военной среды, Владыка не просто глубоко разочаровался, но даже был потрясен вскрывшейся перед ним картиной. Он с болью пишет о разложении, мародерстве и стяжательстве, о случаях, когда вещи, предназначенные для тяжелораненых бойцов, на следующий же день оказывались на городских рынках. Но более всего он потрясен неверием русских офицеров, матерщиной и богохульствами, которые он от них слышит.

Вспоминаются ему спокойные насмешливые слова внешне благочестивого офицера с золотистой бородкой:. Однажды к нему пришел человек он оказался членом знаменитой семьи меценатов-старообрядцев Рябушинских и заплакал:. Мы такие же большевики, как и они! Только они — красные большевики, а мы — белые большевики! Спустя несколько лет Владыка запишет: В нашей революции есть Промысл Божий — отчасти уже понятный, а еще больше пока не вскрывшийся Эта позиция была очень схожей с позицией Патриарха Тихона.

Эта фраза очень характерна для Владыки Вениамина, который, кажется, никогда и никого не осуждал. И этого, кстати, одинаково не могли ему простить в дальнейшем ни в советской России, ни в крайне политизированных эмигрантских кругах за рубежом.

Проживая в годах в Болгарии и оставаясь епископом эмигрировавшей армии, он возглавил комиссию по организации церковной жизни русского Зарубежья. В году в Париже митрополитом Евлогием Георгиевским был основан Православный богословский институт имени преподобного Сергия Радонежского, и епископу Вениамину предложили занять в нем должность инспектора и преподавателя. В и годах он ведет педагогическую деятельность и служит на Сергиевском подворье, где в то время совершались уставные богослужения, близкие к монастырским.

В году Владыка предпринимает первую попытку вернуться на Родину. Он рассказывает об этом так: Я тогда почувствовал себя чужим для эмиграции Потом начались церковные споры между Антонием и Евлогием, это еще сильнее увеличило мою тягу? Одним из условий, при которых в то время можно было получить въездную визу в России, было письменное осуждение Белого движения. Этот пункт анкеты Владыка отказался заполнять. Несмотря на это, советское посольство было готово предоставить ему право на въезд.

Владыка остался за границей по личной просьбе митрополита Евлогия и долго сожалел об этом: Эмиграция была им возмущена: Этот кризис в своей жизни Владыка Вениамин Федченков разрешил так же, как многие другие в своей жизни. Вот строки из него:. А обратное решение в той или иной редакции было бы не смиренно А нужно молча переносить это поношение от родных?

Лишь от Господа нужно ждать оправдания, да история, может быть, со временем скажет свое слово правды Вечером на трапезе начал читать о св.

Александре Невском, который, спасая душу народа, спасал и государство; и смирялся перед ханами. Но наше дело духовенства — думать, хотя бы об одной душе народа А только смирением себя и самоотверженной любовью и другою — христианскою любовью! Любовь — лишь творческое начало!.. А как это трудно!.. И перенес я этот частный случай на вопрос об отношении к моему вопросу: Нужна и к той и к другой стороне , иначе странно было бы: Но как же это соединить? В году в Париже собрался епархиальный съезд духовенства и мирян, который принял решение о переходе митрополии митрополита Евлогия в юрисдикцию Вселенского Патриарха.

И снова епископ Вениамин Федченков , единственный из архиереев, заявил о своей верности митрополиту Сергию Страгородскому и Церкви страдающего Отечества.

К нему примкнули два иеромонаха: Феодор Текучев и Стефан Светозаров. После этого заявления Владыка вынужден был оставить работу в Православном Богословском институте и из-за разделения с митрополитом Евлогием уже не смог служить в храме Сергиевского подворья. Оказавшись без пристанища, Владыка переживает крайне тяжелое время: Почему же при такой травле он не остался совершенно одиноким, почему люди продолжали верить ему?

Зернова, который познакомился с Владыкой Вениамином в Константинополе: Может быть, самым большим его даром была пастырская ревность о людях. В том же году вместе с группой единомышленных ему прихожан около 20 человек Владыка смог организовать первый в Париже приход Московской Патриархии.

На средства, пожертвованные одной прихожанкой, община смогла арендовать подземный гараж на улице Петэль rue Petel. В полуподвальном помещении был обустроен храм во имя святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста, возникло Патриаршее Трехсвятительское подворье с типографией. Предоставим слово свидетелю событий тех лет — митрополиту Антонию Сурожскому, который пришел на подворье восемнадцатилетним молодым человеком: Владыка Вениамин лежит на каменном полу, завернувшись в свою черную монашескую мантию, даже без подушки,— просто лежит.

Так я здесь устроился, потому что в мантии моей мне тепло". Вот это для него типично. В это время действительно было голодно. На Трехсвятительском подворье в то время было пять человек, кажется, священников.

Они ели только то, что прихожане оставляли в картонке у дверей. Денег никаких не было. Но Владыка Вениамин умел вдохновить всю службу, вот так ее к небу возносить. Это все, что я могу о нем сказать, потому что это единственное, чем он для меня памятен: В мае года Владыка Вениамин, уже в сане архиепископа, выехал в Америку, где должен был прочитать цикл лекций о Русской Православной Церкви.

В то же время Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий Страгородский дал ему поручение выяснить позицию митрополита Платона Рождественского по отношению к Московской Патриархии. Вскоре митрополит Платон самочинно провозгласил свой Митрополичий округ автономным, тем самым уклонившись в раскол, и 22 ноября года Владыка Вениамин был назначен архиепископом Алеутским и Северо-Американским с оставлением экзархом Московской Патриархии в Америке.

И снова, как несколькими годами раньше во Франции, архиепископ Вениамин оказался в крайне тяжелом положении: Подавляющее большинство клира и мирян поддержало митрополита Платона. Причиной тому, в первую очередь, было крайнее неприятие паствой — эмигрантами первой волны — всего, что связано с Советским Союзом, в том числе Патриаршей Церкви. Накал страстей был таким, что однажды после собрания для безопасности Владыке предложили выйти через запасной выход, но он решил идти, как и входил, через главный.

Кто-то бросил в него окурок, послышались оскорбительные выкрики Однако Владыка неизменно сохранял доброжелательность и невозмутимость, смирение — и чувство собственного достоинства. Забегая вперед, скажем, что итогом его служения в Северной Америке, которое продлилось 14 лет, стало создание Экзархата, соединившего около 50 приходов. В году Владыка был возведен в сан митрополита. С первых же дней Великой Отечественной войны митрополит Вениамин отдавал все силы делу помощи Родине.

Во всех храмах его епархии ежедневно за Божественной литургией молились о даровании русскому народу победы над врагом. Рассказывают, что 2 июля года митрополит Алеутский и Северо-Американский выступил с речью на грандиозном митинге в Нью-Йоркском Мэдисон-Сквер-Гарден, произведя на собравшихся огромное впечатление: Можно и должно сказать, что от конца событий в России зависят судьбы мира И потому нужно приветствовать намерение президента и других государственных мужей о сотрудничестве с Россией Не продадим совесть и Родину!

Патриотические чувства охватили массы русского населения в Америке. Митрополит Вениамин был избран Почетным председателем русско-американского Комитета помощи России и получил право в любое время суток входить с докладом к президенту США [25]. В году наконец Владыка смог посетить Россию.

Он участвовал в работе Поместного собора 31 января — 2 февраля года , в избрании и интронизации Святейшего Патриарха Алексия I Симанского , служил в московских храмах, общался с людьми. Он увез с собой теплейшие представления о русском народе — жертвенном, терпеливом, сохранившем веру, и это укрепило его в решении вернуться на Родину: Стоило сказать где-нибудь ласковое слово приветствия, как в ответ на это почти мгновенно раскрывались уста сердечные, как лепестки розы навстречу теплому солнышку, и обливали вас дыханием и какой пламенной любви!

Позже Владыка был переведен на Ростовскую кафедру, где пробыл до конца года. Несмотря на то что на каждой из своих кафедр он пробыл сравнительно недолго, он успевал сделать многое, стремясь возродить и наладить церковную жизнь в обескровленных епархиях после всех тех испытаний, которые перенесла Русская Церковь в Отечестве.

Так, например, в Ростовской области к его приезду было 35 пустующих приходов, через год таких осталось всего лишь пять. В России, как и за рубежом, он часто посещал приходы, совершал богослужения и проповедовал, а проповедник он был замечательный.

Его архипастырские труды никогда не ограничивались какими-то хозяйственными хлопотами. Его особой заботой было дать пастве и духовенству правильное направление духовной жизни, прежде всего научить покаянию.

Как свидетельствует сохранившийся документ, в году на совещании благочинных Саратовско-Балашовской епархии Владыка говорит не о финансах, не о взносах и налогах, как того можно было ожидать, а о Вот теперь все, читающие житие святого [Серафима Саровского], стали повторять бойко и даже с легкомысленным дерзновением его слова: Но, не думая о других, всмотримся в себя, в нас, православных: Да и знаем ли мы ее?

Живем ли в Св. И вдруг слышим преп. Ныне Господь очищает свою Церковь горькими скорбями. Владыку Вениамина всегда любил церковный народ. По сути — отвечал Владыке на его необычайный дар любви и доброжелательности к людям. Он обладал и еще одним совершенно исключительным качеством: Не понимал он не замечал , например, многих политических реалий.

Из уст в уста в кругах, близких к Патриарху Алексию I, передавалась такая забавная история. Будучи архиереем в Саратове, Владыка звонит Патриарху и спрашивает совета: Они с матушкой Анной [28] решили купить для епархии самолет, чтобы летать в Москву за продуктами, так как в Саратове достать продукты очень сложно Потрясенный Патриарх начинает мягко уговаривать Владыку отказаться от этого плана Есть в записках Владыки места, вызывающие недоумение и даже отторжение у современного читателя.

Прежде всего — это теплые слова в отношении И. В предисловии к одной из книг высказано мнение, что Владыка здесь не совсем искренен: Но так ли это? Может ли поступать так человек, о котором вспоминал Владыка Антоний: Когда он вернулся в Россию много лет спустя, то был назначен не то в Саратов, не то в Самару. К нему пришел уполномоченный.

Это было еще в сталинские времена. И вот, он сказал, что он — уполномоченный по делам Церкви и хочет с ним поговорить. Владыка Вениамин его спрашивает: Тот несчастный вылетел, и через два дня Владыка Вениамин тоже вылетел. Может быть, дело в другом — в том качестве святых, которое отмечал сам Владыка: Как солнышко сияет на праведных и грешников, и как Бог дождит на "благия и злыя" Мф. И даже грешных-то нас им особенно жалко.